Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 45)
— А если я её возьму? Вот эту кашу. Возьму и съем. Или выброшу в снег. Что тогда?
Женщина нахмурилась — впервые на её лице появилась эмоция, не злость, а растерянность.
— Тогда придётся ставить снова, — ответила после паузы, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота усталости.
— И что будет, если не поставить?
Хозяйка задумалась.
— Тогда… — она запнулась, выбирая точное слово. — Тогда будет не так.
— Что «не так»?
Ответа не последовало. Женщина просто смотрела на Краду, спокойно и пусто, девушка отступила к двери.
— Где терем? — спросила она уже на пороге.
Женщина подняла руку и указала в ту же сторону, что и все остальные.
Крада вышла, хлопнув дверью. Она надеялась, что громкий звук разобьёт этот жуткий порядок вдребезги. Но за спиной лишь на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом послышался мягкий, размеренный шорох — женщина, должно быть, снова поправляла рушник. Ставила всё на свои места.
Терем и в самом деле стоял в сердцевине селитьбы — мимо не пройдёшь. Не огороженный, не защищённый, будто и впрямь не нуждался ни в стенах, ни в заборе. Он не возвышался над домами — вырастал из земли, как старое дерево, пустившее корни глубже всех.
Крада замедлила шаг.
С первого взгляда казался ладным, даже красивым: высокий, стройный, с широким крыльцом и резными столбами. Но чем дольше Крада смотрела, тем яснее понимала — никто не вырезал эти узоры ножом. Они шли по дереву, как идут жилы под кожей или тянутся морщины по лицу старца — не для красы, а потому что так было суждено. Узоры не повторялись, не складывались в знакомые солярные знаки или зверей. Они вырастали из самой плоти древесины, звучали её внутренней песней, вырвавшейся из глубины материи.
Крыша не лежала на срубе, а нависала, как сложенные крылья огромной птицы. Окна были узкие, высокие, вытянутые вверх, и в них медленно, лениво переливалось что-то золотисто-тёплое, густое, как застывший мёд или живица, сочащаяся из вековых сосен.
Под ногами глухо скрипнуло крыльцо. Крада поднялась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает странное давление — не страх даже, а родство, тянущее кровь к крови.
Запаха гнили здесь не было, но и древесиной, как положено, не пахло. Терем дышал иначе — теплом, телом, глубинной сыростью, как пещера, в которой долго кто-то жил и даже смог уютно обустроиться.
Двери не распахнулись — разошлись, плавно, без скрипа, словно не имели петель вовсе.
Внутри было жарко. Жар шёл не от печи, её Крада не увидела. Он исходил отовсюду: от тёплых, тёмных стен, от пола под ногами, от самого воздуха, который был густым и сладковатым, как в овине после сушки снопов.
Свет лился мягкий, рассеянный, не от огня, а будто сами стены и пол тихо делились изнутри накопленным за долгие годы теплом. Потолок терялся где-то вверху в полумраке, и переплетения балок напоминали гигантские рёбра какого-то древнего, уснувшего зверя. И пол был гладким, тёплым, чуть податливым. Каждый шаг ощущался, как по чему-то живому, принявшему её присутствие.
Он сидел в глубине просторной светлой горницы, высоко, на резном кресле, больше похожем на трон, но не княжеский — слишком простой, слишком древний. Не украшенный, а выращенный из дерева, словно корни сами сплелись под его весом.
Крада замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Она ждала увидеть того же окровавленного, истерзанного безумца с дырой в спине. Но перед ней был… другой.
Предполагаемый дядя откинулся на спинку с небрежной грацией человека, давно привыкшего к тому, что пространство подстраивается под него. Локоть покоился на резном подлокотнике так, будто тот вырос именно под эту руку. Жест вполне себе человеческий для того, кто ещё недавно разрывал живую плоть голыми руками.
И был он невероятным красавцем. Высокий, могучего сложения, с лицом, будто высеченным из тёмного мрамора — резким, гордым, безупречным. Длинные иссиня-чёрные волосы были заплетены в тяжёлую косу, лежавшую на плече. Кожа — тёплая, с лёгким золотистым оттенком, будто солнце его не покидало даже зимой.
На нём была не одежда, а что-то вроде живого покрова — тёмные, переливающиеся на свету чешуйки, похожие на кожу гигантской змеи или драконью броню, облегали торс и плечи. А там, где когда-то зияла кровавая рана от вырванных крыльев, теперь расходились по спине мощные, изящные наросты — не обрубки, а скорее гребни или костяные пластины, похожие на складки горной породы или окаменевшие папоротники. Это не было уродством. Это была его новая форма, совершенная и чужая.
Крада непроизвольно попятилась, и доска скрипнула под ногой. Едва слышно, но в абсолютной тишине шорох прозвучал пронзительным эхом.
Голова на троне медленно повернулась. И его взгляд, белый, без зрачков, как в их первую встречу, но теперь полный холодного, бездонного сознания, упал на неё. В бесцветных глубинах что-то дрогнуло — не эмоция, а воспоминание. Он узнал. Белёсость медленно отступила, зрачки собрались — будто он вспомнил, как выглядят люди.
Глаза стали вишнёво-карими, почти человеческими.
— Не гляди так, — сказал он лениво. — Такое чувство, будто меня опять судят любимые родственники. А я их, признаться, терпеть не могу.
Крада не сразу поняла, что это — приглашение.
— Ты… — начала она и осеклась. — Мы встречались по осени? Это правда — ты?
Он усмехнулся. Улыбка была красивой, светской и совершенно безжизненной.
— Мутации, дорогая, — сказал, слегка покачивая головой. — Когда я очнулся, всё вокруг было… ядовито. Эта реальность, она жгла, как кислота. Каждый выживает, как может, слышала? И в тот момент я не нашёл ничего более подходящего для восстановления, кроме местной… протоплазмы, скажем так. Честно говоря, — он развёл руками в изящном, чуть театральном жесте, и чешуйки на его предплечьях сверкнули тусклым золотом, — я не до конца понимал, что делаю. Инстинкт, знаешь ли.
— Ты мой дядя, — сказала Крада глухо. — Это правда? Ты — Упырий Князь, и ты почему-то брат моей мамы.
Глава 5
Купил лихо за свои деньги
Упырий Князь, который по странному капризу судьбы оказался близким родственником Крады, слегка наклонил голову. Свет в горнице не падал на него, а мягко обтекал, подчёркивая безупречные линии его нового облика.
— Формально? — он улыбнулся одним уголком губ, и эта улыбка была холодной и отточенной, как лезвие. — Да. По крови — безусловно. Ты носишь в себе ту же древнюю пыль, что и я. По опыту же… — Он сделал ленивый, всеобъемлющий жест, вместивший в себя терем, селение за окном и, казалось, сам клубящийся за стенами морок. — Ну, скажем так, я старше этого мира, в его нынешнем обличье, на добрых несколько тысячелетий. Но родственные связи… — Его вишнёво-карие глаза, столь обманчиво человеческие, сверкнули искоркой чего-то вроде насмешливого любопытства. — Такая милая, трогательно-наивная людская привычка. Признаться, мне она нравится. В ней есть свой уют. Свой порядок.
Крада сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Под оттаявшими пимами в тёплой горнице уже натекла лужа.
— Ты убил моих близких! — вырвалось у неё, и голос прозвучал хрипло, сорвав благопристойную тишину. — Тех ратаев из Заставы, что пришли сюда прошлой осенью! Миклая, Доброга… Я хорошо их знала! Они, которые…
— Которые пришли убить меня? — перебил он, уточняя, и в его бархатном голосе не прозвучало ни раздражения, ни гнева. — С луками, стрелами, мечами? И той самой праведной яростью, что так хорошо горит, знаешь ли. Очень питательная штука.
— У них была причина! — крикнула Крада, делая из натёкшей лужи шаг вперёд. Пол под её ногой мягко подался, будто вздохнул. — Ты вырезал целую деревню!
Он оглянулся через плечо — без тени смущения, скорее с видом садовника, которого упрекают за форму подстриженного куста.
— Ах, вот это, — вздохнул невероятно красивый чудовищный дядя, и в его вздохе слышалась искренняя, почти бытовая досада. — Поверь, после нескольких эпох сна в каменном лоне аппетит просыпается… неловкий. Несоразмерный. Я искренне старался вести себя прилично, но голод — такой невоспитанный спутник. — Он повернулся к окну, и его профиль на мгновение вырезался на фоне мутного золотого свечения. — Но я компенсировал. Видишь? — Он указал длинным, слишком идеальным пальцем в сторону селитьбы. — Всё цело и работает. Дым из труб, вода в колодцах, порядок на улицах. Люди даже довольны. В пределах, разумеется, их нынешних возможностей. Я дал им то, чего они в итоге хотели: покой без тревог, день без неожиданностей, вечность без вопроса «зачем».
— Что ты с ними сделал? — выдохнула Крада, и в её голосе был уже не гнев, а леденящий ужас перед масштабом случившегося. — Они… они пустые.
— Они адаптированные, — мягко, с терпением учителя, поправил он. — Я же говорил, что среда, этот ваш шумный, болезненный мир, был для меня токсичен. Я не мог изменить себя, так как слишком закостенелый и упрямый для этого. Поэтому я немного подстроил среду. Сделал её… взаимоприемлемой. Кое-кто назвал бы это мутацией, — он заглянул Краде в глаза, словно ища одобрения, но, встретив лишь искреннее непонимание, огорчённо вздохнул. — Ладно, тебе будет понятнее слово «проклятие», так? Я же называю это актом вежливости. Не заходя в чужой дом в грязных сапогах, а постелив у порога собственный коврик. Они ходят по нему. Им удобно.