Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 47)

— Но ты же её брат! Ты должен чувствовать!

— Чувствовал, — коротко, почти резко бросил он. — Сначала невыносимое страдание, панику, боль — той силы, что разорвала мой каменный сон и вышвырнула меня в этот мир, жалкого и истерзанного. А теперь… — Он замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Теперь слышу только пустоту. Тишину на том месте, где всегда был её… фон. Её шум. Её уникальная сигнатура, цвет её души, если хочешь. Она погасла. Сознательно. Я не знаю, как объяснить это понятнее. Извини.

Крада почувствовала подкатывающее отчаяние. Она прошла такой сложный путь, оказалась у самого края разгадки, а ответ, поманив, растаял, как весенний лёд.

— Значит, ты ничем не можешь помочь? — В её голосе прозвучала горечь.

— Я не говорил, что не могу, — поправил её Архаэт, и в его позе, в повороте головы снова появилась та самая хищная, внимательная грация. Он сделал шаг навстречу, и пространство между ними сжалось, стало интимным, опасным. — Я сказал, что не знаю, где она. Но я подозреваю, куда она могла уйти. Когда такие, как мы, хотят спрятаться от мира настолько основательно… мы уходим назад. К истокам. К тому, что было до форм, до имён, до разделения на твёрдое и мягкое, живое и мёртвое.

Он замолчал, давая словам повиснуть в тёплом воздухе.

— Я не могу описать тебе это, — продолжил он, и в его голосе впервые появилось что-то вроде усталости от невозможности объяснить очевидное. — Потому что в вашем языке нет слов для этого. Там, где звёзды, понимаешь?

— Небо? — неуверенно предположила Крада.

Архаэт улыбнулся.

— Это с одной стороны, да. Недалеко. А с другой… дальше, чем может представить самое смелое воображение. Но дорога туда… — Он прищурился, изучающе глядя на неё. — Не для тех, кто цепляется за свою человеческую форму слишком сильно. Кто боится потерять своё «я». Тебе придётся ослабить хватку, племянница. Позволить той части себя, что от меня, от неё, — проснуться. Иначе ты просто не пройдёшь. Среда там… активная. Живая в ином смысле. Она проверяет на подлинность.

Он выдержал паузу.

— Эта дверь… — В его голосе прозвучала песня далёких, чужих звёзд. — Дверь в утробу мира, в тот костяк, на котором держится ваша хрупкая Явь. Там камни помнят тепло иного солнца, а в воздухе до сих пор висит солёный привкус давно высохших морей. Твоя мать, Тарха, ушла в самое сердце нашей общей колыбели. И могилы. Готова ли ты увидеть, из какой глины, из какого первозданного хаоса мы все, в конце концов, слеплены?

Крада замерла. Страх сковал её холодными пальцами. Но под ним бушевало что-то ещё — упрямое, жадное, то самое, что гнало её сквозь ледяные бури и тёмные леса.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила она, уже зная ответ.

— Сам я не могу, — Архаэт покачал головой, и в его движении была странная, почти комичная досада. — Меня не пустят. Я, понимаешь… немного навредил местной экосистеме. Из-за одной невинной шалости, мелкого недоразумения с аппетитом… Кое-кто из Старших на меня взъелся. Так что этот путь только для тебя.

Архаэт замолчал надолго. Он не смотрел на Краду, а разглядывал свои слишком безупречные пальцы. Потом вздохнул, будто вспомнил что-то невесёлое и давнее.

— Ладно, — сказал он наконец, и в его голосе пропала всякая игра, осталась лишь плоская, усталая поволока. — Думаю, твоя мать как бы… свернулась. Ушла в тот миг, когда мы здесь… проявились. Тогда эта реальность ещё колебалась, выбирая форму. И мы были не такими. Более… текучими.

Он не стал жестикулировать. Его взгляд, снова отдалённый и бесцветный, упёрся в тёмное, чуть влажное пятно на полу, будто он видел сквозь него.

— Найди Гусь-камень. Он такой… Узнаешь сразу, не перепутаешь. Ну, как бы тебе объяснить… — Он нахмурился, опять явно сталкиваясь с трудностью перевода. — Он стынет и теплеет не по солнцу, не по сезону. Дышит в другом ритме, хранит состояние «до». До твёрдого и мягкого. До живого и мёртвого. До «я» и «не я». В нём — момент выбора, застывший, как мушка в янтаре.

Архаэт медленно перевёл взгляд на Краду.

— Когда найдёшь, тебе нужно… стать на миг такой же. Отказаться от своей нынешней формы. Позволить тому, что в тебе от нас, вспомнить себя иным. Прикоснуться к камню и не держаться за то, что ты девица Крада. Дай всплыть тому, что было до имени. До плоти. Может, камень тебя примет. Если нет, твоя человеческая половина не выдержит развязки и рассыплется. Риск. Из таких приключений возвращаются или безумными, или пустыми. Но иного пути к ней нет. Она теперь не в мире, а в его изначальной возможности, так я думаю. Вернее, почти уверен.

Крада кивнула. Гусь камень, что ж, это уже гораздо больше, чем простое ничего.

— А ты, дядька Архаэт, — наконец решилась она задать ещё один вопрос. — Ты можешь, скажем, птичью натуру в человеческую обратить?

Его брови поползли вверх.

— Вернее. — Крада вспомнила это слово, которое он только что сказал, оно ей прямо очень понравилось. — Вернее, превращенному в птицу человеческий облик вернуть?

— Сейчас? — переспросил он, и в его глазах вспыхнул холодный, голодный огонь, знакомый Краде по их прошлой встрече. — Сейчас я могу только одно: сожрать. А потом из костей, из праха… вырастить заново. Оболочку. Красивую, послушную, дышащую. Она будет ходить, говорить, даже помнить какие-то обрывки прошлого. Но это будет новая вещь, сделанная из старого материала. Тебе такое нужно?

— Ой, нет, — подтвердила Крада. — А мама… она…

— Тарха? Раньше точно могла, сейчас… Кто её знает?

Глава 6

Велико, да болото; мала, да нивка

Идти по заснеженным нивам — это, конечно, совсем не то, что мчаться на волшебных конях. Снег лежал неравномерно, будто его не просто наметало, а бросало горстями: здесь он держал, звенел под подошвой, а через шаг — уходил из-под ноги, втягивая пим в холодную глубину. Даже моровка уже не скользила нежным инистым вихрем по снегу, а через полверсты уже устала, так же, как и Крада, проваливалась теперь в рыхлые сугробы. Она то и дело встряхивала головой — с прядей слетали кристаллики, вспыхивая в тусклом свете. В её движениях ещё чувствовалась природная лёгкость, но уже проступала человеческая усталость — она часто останавливалась, чтобы перевести дух, и тогда её плечи опускались, а взгляд становился рассеянным.

— Нам нужно найти где-то этот Гусь-камень, — объясняла Крада, вытаскивая ногу из очередной снежной ловушки. Она тяжело дышала, вся облепленная потемневшими комьями, и наверняка со стороны напоминала потешную бабу, которую детишки лепят по первому снегопаду. Пар клубился перед лицом, оседая инеем на воротнике. Рукавицы промокли, волосы прилипли ко лбу, а спина горела от усилий.

— Ну, если ты не знаешь, где он, то хотя бы — какой? — Мора тоже с напряжением сопела, но любопытство в её глазёнках, несмотря на усталость, прожигало все вокруг.

— Да не знаю, этот Архаэт — вот же имечко родственники дали — толком не объяснил. Сказал только: «Гусь камень, на солнце не горячий, в мороз не холодный». Как-то так. Ну и гусь почему-то же назвали? Чем он на гуся может быть похож?

— Клювом? Или крыльями?

— Это у всех птиц есть, — с досадой махнула рукавичкой Крада. — Его бы и назвали, вроде: Птиц-камень. Ну или Орёл — так красивее. Гусь-то что? Гусь — он для жаркого да для пуха.

— Или Кречет-камень… — вдруг добавила моровка.

Крада остановилась. Мора сейчас пытается язвить? Выражение лица у маленькой нелюди было довольно невинным, она сделала вид, что очень занята — ковыряет носком снег. Но…

— Или кречет, — исподлобья посмотрела на неё Крада, взглядом тяжёлым и многозначительным. — А его назвали Гусь — и всё тут. Я вот что думаю…

— Что? — Мора, несмотря ни на что, оставалась готовой к любому приключению.

— Я думаю, что кроме тебя никто такое не сможет, — убежденно произнесла Крада, и тут же ойкнула, схватилась руками за воздух и пропала в очередном сугробе. Вылезла из него на ненадёжную тропку через мгновение, теперь вообще вся запорошенная — по самую макушку.

— Ты же быстрая, юркая и незаметная, — польстила она моровке. — Вот по свету побегай, послушай, что люди говорят.

— Так я далеко не могу от полыньи, — призналась нехотя Мора. — Только если речка рядом.

— А здесь где?

— Так под нами же, — пожала плечами нелюдь, и Крада обмерла, стараясь не делать резких движений.

Воображение тут же услужливо нарисовало чёрную, ледяную воду под метровой толщей снега и льда, тихую и бездонную.

— Тонко?

— Да не, сани-то лёд выдержали, пока те твари не проломили, так что — не бойся.

Крада огляделась. Ветер стал резче, пробираясь под одежду, заставляя ёжиться. Где‑то вдали, за линией снега, казалось, шевелилось что‑то — но это могла быть просто игра теней.

— Скоро стемнеет. Нужно найти место для костра, — пальцы уже плохо сгибались, в животе тянуло от голода, но думать об этом не хотелось — сначала надо было решить, где спать.

— Огонь? — Мора надула губы. — Мне нельзя там, где огонь. Разведёшь костёр — я уйду, останешься одна.

— А в темноте я как тебе пойду? Да и устала.

— И что, дядюшка-то не предложил переночевать? — ехидно осведомилась маленькая моровка. Слишком уж быстро бестия перенимает человеческие черты. По крайней мере, в той их части, которая касается ехидства. И говорить-то стала так складно…

— Я и не просилась, — ответила она. Вздрогнула от одной мысли: остаться на ночь с этими порождениями Архаэта. — Если продолжишь так шутить дальше, я тебя обратно в полынью выкину. Пешком дойду, не побоюсь лишний крюк сделать. И знаешь ли… Родственников не выбирают.