Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 49)

И растаял, растворился в темноте так же внезапно, как и появился. Лишь одинокий след на снегу — неглубокий, будто от огромной птичьей лапы — остался на секунду, но его тут же замело позёмкой. Гостинцев ночной гость не взял.

Мора вдруг фыркнула — коротко, не удержавшись.

— Он смешной.

— Не говори так, — негромко сказала Крада. — Ещё услышит. А у тебя чувство юмора так себе…

— Пусть, — буркнула Мора. — Это кто был?

— Кто-то местный, — ответила Крада, пошевелив онемевшими пальцами. — Я по Мороку-то до этой зимы далеко от дома никогда не шастала, с ледяными обитателями не очень знакома. Видимо, из тех, кто не любит, когда будят спящие воды. Страж, что ли. Или просто старый хозяин этих мест. Таких много в глухозимье. Ты лучше должна знать.

— Со всеми не перезнакомишься, — слабо пискнула моровка.

Они замолчали. Ночь окончательно вступила в свои права. Где-то далеко под снегом шевельнулась вода, и Крада вдруг подумала, что Гусь-камень, если он и есть, тоже может быть таким — ни тёплым, ни холодным. Просто терпеливым. Ждущим.

— Крада… — голос Моры донёсся уже сквозь сон. — А если мы его не найдём?

— Найдём, — ответила она, сама не зная, кому больше — моровке или себе. — Обязательно найдём, куда мы денемся?

Ветер завыл громче. Крада подтянула верёвку, проверяя узел. Холод уже не просто пробирал — он впивался в кости, заставляя тело дрожать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить тепло очага, запах печёного хлеба…

Крада то проваливалась в сон, то выныривала из него, как из ледяной воды. Сознание плыло, цеплялось за обрывки мыслей: верёвка, камень, скрип снега… Холод медленно, терпеливо подбирался к телу, пробирался сквозь шубу, одежду, кожу, пока не достиг самых костей, и они начинали ныть тупой, неумолимой болью. Где-то под снегом, в ледяном плену, неустанно ворочалась, вздыхала вода, и от этого звука было не по себе — словно кто-то очень большой и старый переворачивался во сне с боку на бок, и земля слегка содрогалась.

Один раз она проснулась от странного, смутного ощущения — будто рядом, в ледяной пустоте, стало чуть теплее. Не тепло — просто исчезла та острая, режущая струя холода, что била в бок. Она медленно, с трудом открыла глаза, отяжелевшие от дрёмы.

Мора сидела неподалёку, но теперь — слишком близко для той дистанции, которую она держала раньше. Не касалась, но была рядом — спиной, плечом, самим своим присутствием. От неё исходил слабый, холодный свет, но под ним, кажется, снег чуть подтаял, потемнел.

— Ты чего? — хрипло спросонья спросила Крада.

Мора вздрогнула.

— Я не хотела, — быстро сказала она. — Просто… так легче. И хуже.

Она протянула ладонь, показав на снег под тем местом, где только что сидела: на белой поверхности осталось небольшое, но отчётливое тёмное пятно — влажное, подтаявшее.

— Видишь? — с досадой, почти со злостью прошипела она, сжимая пальцы в кулак. — Мне нельзя. А я всё равно лезу.

— Отойди, — мягко, но твёрдо приказала Крада. — Чего тебе мучиться?

Мора кивнула и послушно отпрянула, снова становясь холодной, колючей, отстранённой, как и прежде. Но в её синих глазах, мелькнувших в темноте, Крада успела увидеть что-то вроде укора — не к ней, а к самой себе.

— Я ещё попробую, — тихо произнесла Мора после долгой паузы. — Позже. Если не растаю совсем.

— Не растаешь, — сказала Крада, закрывая глаза и чувствуя, как снова накатывает сон. — Ты же упрямая. Утром растолкай меня. Чтобы не уснуть… навсегда.

Мора ничего не ответила. Только обледеневшая река тихо вздохнула под ними. А может, показалось.

Глава 7

О чем не сказывают, о том не допытывайся

Ярка, сжав зубы, дробила в каменной ступе что-то твёрдое и смолистое. Каждый удар пестика отдавался в висках тупой болью — Рита велела толочь до состояния серой, горькой пыли, без единой крупинки.

Варька сидел на полу у печи, чистил корзину лука. Слёзы текли у него по лицу ручьями, он шмыгал носом и злостно сдирал шелуху вместе с половинкой луковицы. Шелуха летела в сторону, попадала в таз с чистой водой для варки. Ярка видела это краем глаза. С каждым промазанным броском её плечи напрягались сильнее.

— Эй, — не выдержала она наконец, не отрываясь от ступы. — Ты на луковницу нам чистишь или еду для скотины готовишь?

Варька вздрогнул, уставился на неё мокрыми от слёз глазами.

— Чего?

— Шелуха в воде плавает. Всю миску загадил.

Он покосился на таз. Действительно, на поверхности болтались бурые плёнки.

— Выловлю, — буркнул он и потянулся к воде замызганными пальцами.

— Рукой⁈ — Ярка ударила пестиком так, что ступа звонко дзынькнула. — Ты совсем дурак? Теперь всю воду менять! Будем мыть из той же луковой жижей?

— Не ори ты! — огрызнулся Варька, отдёргивая руку. — Не княгиня мне, чтоб приказы раздавать! Сама бы лучше помогала, а не языком молола!

— Языком? — Ярка оставила ступу, подошла к нему. От неё пахло пылью и злостью. — Я тут с утра по приказу Риты грызло это дроблю, которое тебе в жизнь не расколоть. А ты даже лук почистить как человек не можешь. Только мусоришь. Как дома, у мамки, да?

Варька вскочил. Луковица выскользнула из пальцев, стукнулась о половицу и юркнула под стол — туда, где уже валялись комки высохшей шелухи.

— А ты как? Я хоть работать пришёл! Меня Крада… меня Крада не зря взяла!

— «Взяла»! — Ярка фыркнула, и в её смехе была острая, ядовитая жалость. — Она тебя, как вошь из шубы, вытряхнула, зайчишка. А ты возомнил себя кем? Оруженосцем?

Глаза у Варьки налились кровью. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. Он был ниже её, но шире в плечах, и от него теперь пахло луком и потом.

— Заткнись про неё! Ты… ты ей и не подруга вовсе! Где ты шлялась, когда она одна по лесам плутала? За тем своим бегала…

Он осёкся на миг, но было поздно.

— … за оборотнем своим, который тебя же, гляди, на корм обещал упырям!

Ярку словно ударили по голому нерву. Всё лицо её сперва побелело, а потом залилось густой, некрасивой краской. Она прошипела, низко, горлом, как кошка перед прыжком:

— Повтори. Про него. Повтори, и я тебя этой…

Она потянулась к тяжёлой каменной ступе.

В этот момент из-за занавески в кутник зашла Рита, вытирая руки о тряпицу, испачканную чем-то тёмно-бурым и липким. Запах от неё шёл странный, сладковато-гнилостный, как от пролежавшей всю зиму падали.

Они замерли: Ярка с искажённым злобой лицом, Варька, тяжело дыша, с поднятыми кулаками.

— Доколоти, — тихо сказала Рита, кивнув на ступу. — До пыли. И лук дочисть. Весь. Без шелухи. А потом — оба за дровами. На неделю вперёд. Порознь. Варька — к старому дубу на высечке, сушняк ищет. Ярка — к оврагу, хворост ломает. Кто первый вернётся, тот ужин начинает варить. Кто последний — моет полы и миски. И чистит ведро для отбросов.

Она посмотрела на них по очереди. Взгляд её был плоским, как поверхность ножа.

— А если услышу хоть слово грубое друг другу — оставлю обоих ночевать в бане. Выяснить, кто там… по ночам вздыхает.

Она повернулась и скрылась за занавеской. Из кутника донёсся глухой удар — будто туша упала в кадку. Потом что‑то хлюпнуло.

Ярка и Варька стояли, не глядя друг на друга. Гнев ещё бурлил в жилах, но его уже придавила холодная, неоспоримая тяжесть приказа. И страх, но не перед Ритой, а теми вздохами в темноте, которые они оба в предыдущую ночь слышали очень хорошо.

Молча, скривившись, Ярка вернулась к ступе. Звякнул пестик. Варька плюхнулся на доски, подобрал грязную луковицу и начал её обдирать, стараясь не ронять больше ни соринки. В избе стоял только скрежет камня о камень да тихое, сердитое сопение.

— Эй, — шепнул наконец, не выдержав, Варька. — А это… в бане… Оно давно?

— Так когда я сюда пришла, уже было. Рита строго-настрого запретила даже подходить. В сенях из таза моемся.

— Так что там, как думаешь?

Ярка ударила пестиком, но уже без прежней злобы, скорее от нетерпения.

— Спроси у Риты. Меня туда не пускают.

— Но ты же слышала. Вздыхает.

— И не только вздыхает. Булькает иногда. Как будто через солому пьёт.

Она отставила ступу и потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

— И что? — спросил Варька, и в его голосе прозвучал не страх, а что-то другое.

— А то. Рита нас туда засадит, если услышит, как мы опять грызёмся.

— Ну и что? Может, там не так страшно. Вдруг это просто… больной кабан какой. Или пораненный лось, которого она выхаживает. Мне бы лося близко посмотреть… — мальчишка закатил глаза. — Только издалека и видел.