Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 51)

— Ого, — тихо произнесла Рита, отнимая руку. — А ты и впрямь горячий. И взгляд у тебя… мутный. Как у больного телёнка, который нажрался белены. А ну-ка в постель!

Ночью Варька проснулся оттого, что тишина вдруг изменилась. Она больше не состояла просто из отсутствия звуков, а стала плотной, осязаемой, словно застывшая смола, в которой медленно плавало одно-единственное слово: «ОСТАНЬСЯ».

Он сел на постели. Сердце билось ровно и неторопливо, будто подстраивалось под неведомый ритм, доносящийся из-за стены — оттуда, где стояла баня. «Это сон», — подумал Варька, но слово не исчезало. Оно оплетало его, как невидимая паутина, касалось кожи, проникало в мысли, смешивалось с дыханием.

«ОСТАНЬСЯ».

Медленно, почти машинально, он поднялся, нащупал в темноте валенки, накинул тулуп. Дверь в сени открылась без единого скрипа — казалось, она давно ждала этого мгновения.

Холодный воздух ударил в лицо, но Варька не почувствовал боли. Вместо неё пришла странная лёгкость, а вслед за ней — непреодолимая тяга, влекущая его вперёд.

Баня вырисовывалась во мраке чёрным силуэтом, но её окно теперь светилось изнутри — тусклым, фосфоресцирующим светом, похожим на отблеск гнилушек в ночном болоте. Варька подошёл ближе и прижался лбом к ледяному стеклу.

Внутри, на земляном полу, оно ждало. Серое, тягучее, неподвижное, но живое в своей странной, пугающей манере. И вдруг на его поверхности, словно отражение в мутной воде, проступило лицо. Его лицо. Только глаза были закрыты, и по щеке, там, где у Варьки тянулся старый шрам от гвоздя, струилась тонкая сизая жилка.

«ОСТАНЬСЯ», — прозвучало снова, но на этот раз не в воздухе, а где-то глубоко внутри него.

Варька улыбнулся, когда понял: не оно зовёт его, а он сам хочет… Туда — в это странное, одинокое нечто, которое вдруг стало ему ближе, чем всё остальное в мире.

Там ждал тот самый братец, но уже не пугающий уродец, зовущий из полыньи, а живой, румяный, весёлый, с блестящими серыми глазами, такими похожими на Варькины.

Глава 8

Коло корочено, яко пророчено

Солнце на просеке, которая уже напрямую вела к ягушке Риты, ударило в лицо Краде так внезапно, что она зажмурилась. Небо над лесом не просто прояснилось — оно распахнулось, высокое, жидкое, синее, как ледниковая вода. В воздухе стоял густой, пьянящий запах талого снега, коры и влажной земли — первое настоящее предчувствие пробуждения, которое где-то там, под сугробами, уже шевелилось.

Ягушка Риты, обычно притулившаяся к лесу, как тёмный гриб к дереву, сегодня казалась игрушечной, залитой светом. Дым из трубы вился не сизым столбом, а стелился ленивой, прозрачной лентой.

— Встань ко мне, как положено… — Краде не нравилось говорить слово «задом».

Но ягушка поняла, словно подмигнула чистыми оконцами скользнувшим солнечным зайчиком, повернулась и присела, выпуская крепкое крылечко.

Крада толкнула низкую дверь плечом, согнувшись, протиснулась в сени.

— Рита! Я вернулась! Ты удивишься, но живая! Не сожрал меня дядька!

Ответом ей стал не голос, а грохот упавшей чугунной миски и вопль.

— Крада⁈

Ярка выскочила из горницы, запыхавшаяся, с засученными рукавами, в разводах муки на переднике. Она на миг застыла на пороге, будто увидела призрак. Её лицо исказилось чем-то сложным: облегчением, дикой радостью и тут же накатившей, знакомой обидой.

— Ты! — выдохнула она. — Ты живая! А мы тут…

Она не договорила, кинулась вперёд и схватила Краду в охапку, душа в объятиях так, что хрустнули кости. Потом отшатнулась, отряхивая руки, будто обожглась.

— И где ты шлялась⁈ Я думала, тебя уже вороны на опушке доедают…

— Не кричи, — устало улыбнулась Крада, скидывая ещё недавно новую шубку, которая явно поизносилась за эти несколько дней и теперь пахла дымом и дальней дорогой. — Дела у меня были. Важные. Родственника навещала.

— Откуда у тебя… — фыркнула Ярка, но глаза её блестели. — Ладно, как раз к обеду явилась. Садись и рассказывай всё-всё. Вижу, что голодная.

— И откуда видишь? — улыбнулась Крада.

— Так по глазам же… И живот урчит, издалека слышно…

Горница встретила теплом, суматохой и густым запахом жизни: кислых щей, свежего хлеба и сушёного чабреца. Рита, стоя у стола, раскатывала тесто. Она лишь кивнула Краде, но в уголках её глаз дрогнули лучики морщин — её версия улыбки.

— Добро тебе. Садись, щи поспели. Только не говори, что опять кого-то привела…

— Да тут и так хватает, — отозвалась Крада, оглядываясь. Про моровку, оставленную у бани на пруду, она благоразумно промолчала. Всё равно её в дом не тащить, так чего языком чесать лишнее?

Варька сидел на лавке у печи. Странно, но он не бросился к ней, не засыпал вопросами. Просто медленно поднял глаза и кивнул без радости и удивления. С таким спокойствием… Слишком ровным, глубоким, как вода в лесном омуте в безветренный день.

— Добре.

— Ты как? — удивлённо спросила Крада. Мальчишка показался ей излишне вялым, не похожим на себя.

— Да лихорадка у него намедни случилась, — отозвалась Рита, но что-то и в её голосе заставило Краду насторожиться. Ведьма словно намекала: назревает ещё один разговор, и опять наедине.

Что за лихорадка такая, о которой нужно пошептаться отдельно?

— Ага, — подтвердила Ярка. — Наверное в санях твоих продуло, Рита еле отпоила, а сейчас как пень стал, целый день молчит, только ест да в печку смотрит, я уж думала, с ума спятил от тоски… А где сани? — внезапно насторожилась она.

— Ну… — Крада оттягивала объяснительный момент. — Там кое-кто… В общем, я цела, а вот сани… сожрали.

Рита вскинула на неё тревожный взгляд, а Ярка попятилась:

— Как сожрали? Кто? И повозку искрящую, и коней белогривых?

— Ага, — подтвердила Крада. — И их тоже. Сквожники называются, им что дерево, что лёд — всё в ненасытную дыру ухает.

— Ох… — Ярка выдохнула, с благоговейным ужасом глядя на Краду, будто та вернулась из самой утробы какой-нибудь Праматери Хаоса. — Я же даже разочек на них не успела…

Голос её задрожал от обиды.

— Все успели, даже этот, — она кивнула на молчавшего, уставившегося куда-то в окно Варьку, — даже этот заяц прокатился, а я нет!

— Вот поймаешь какого боярина, — успокоила ее Крада, — каждый день будешь на собственной повозке летать. Зимой — на расписных санях, летом — на колеснице быстроходной.

— Думаешь, таки поймаю? — обнадёжилась Ярка, тут же забыв обиду, как только о самом интересном заговорили.

— А то!

Рита тем временем уже разливала по мискам густые, дымящиеся щи. Запах ударил в нос Краде, и живот свело от внезапного, звериного голода. Все мысли — о ледяных санях, о мутных глазах Варьки, о тревожном взгляде ведьмы — отступили перед простой, могучей потребностью съесть что-то горячее.

— Бери, — Рита сунула ей в руки деревянную ложку. — Ешь и рассказывай. Не торопись.

Крада села за стол, отломила краюху тёплого, липкого от пара хлеба и обмакнула в щи. Первый глоток был почти болезненным блаженством. Тепло разлилось по всему телу, отогревая закоченевшие за дорогу пальцы.

— Ну так как, что с твоим родственником-то? — не унималась Ярка, усаживаясь напротив. Её миска остывала нетронутая, так распирало от любопытства.

— Дядька мой, — с набитым ртом ответила Крада, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она снова видела то место. — Он не человек, и, вроде, не бог. Он как… проснувшаяся гора. Говорит, что заснул, когда и людей-то не было…

— Как не было? — перебила Ярка.

— Вообще еще не было. Так вот, он спал уйму лет, а теперь очнулся, и всё вокруг него должно быть таким, каким ему удобно. И с ним… жутко. Не потому, что злой, он вообще ни на кого не похож…

— Что с Крылатым-то? — не вытерпев, перебила её обычно сдержанная Рита.

— Тут понимаешь… — Ну вот как Крада могла объяснить им, что случилось с селитьбой? — Крылатое стоит. И люди в нём есть. Только не совсем люди…

— Упыри мёртвые? — влезла опять Ярка.

— Да не упыри, — махнула рукой Крада с досадой, подбирая слова. — Они да, умерли, потом как бы ожили, но не стали залежными, а… В общем, пустые они. Непонятно зачем и двигаются. Вот порядок соблюдают, только каждый день одно и то же…

— Так как и мы, — Ярка оглянулась быстро на Риту. — Тоже каждый день… Дров натаскай, печку растопи, тесто на хлеб замеси, полки от пыли протри…

— Ну как бы да, — согласилась Крада, — только… Ну вот ты можешь полки протереть сейчас или когда стемнеет, и ветошь взять ту или другую. Ну или ничего не делать и голодной в холодной избе сидеть. А они не могут. У них каждое движение как… как… Они как камни, которые не знают, куда катятся.

— Может, и поделом, — вдруг с неожиданной злостью произнесла Рита. — Тем, кто не смог волю для защиты слабого проявить, суждено катиться без цели и назначения.

А Крада подумала, но вслух не сказала: уже две селитьбы, обидевшие её мать, Тарху, пострадали таким разным, но во всех случаях странным способом.

— Ну, — продолжила она, — дядька этот мой по имени Архаэт, он на всё смотрит как на погоду. Пришёл дождь — переждёшь, появились люди — тоже переждать можно, если поудобнее устроиться. А его мысли уже на тысячу лет вперёд или назад ушли. И от этого у него… нет возраста. Есть только огромная, тяжёлая давность.

Она замолчала, отхлебнула щей, чтобы прогнать холодок, пробежавший по спине при воспоминании.

— Так что «дядя» — это громко сказано. Скорее, знакомое зваяние, как на площадях в Городище ставят. Князей там или воевод в камне изображают. Так мой этот дядька Архаэт — такое вот зваяние, опасное, хотя да… Он очень красивый.