Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 46)

Он внезапно сорвался с места. Не встал — исчез с кресла и возник в двух шагах от Крады, не нарушив тишины. Остановился совсем близко, наклонился, и она почувствовала исходящее от него тепло, густое, как от печной заслонки. Он вглядывался в лицо девушки с почти фамильярной, хищной внимательностью, будто читал по её чертам давно забытую, но знакомую книгу.

— А ты, моя дорогая племянница, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала тёплая, искренняя усмешка, от которой стало ещё страшнее, — и вовсе удивительный компромисс. Такая живая, слишком пахнущая болью и гневом для богов, которые предпочитают благоухать благовониями. Чересчур упрямая и своевольная для людей, что в глубине души мечтают лишь об указателе на перекрёстке. Слишком… своя. Настолько, что тебя нельзя просто взять и… употребить. Это было бы дурным тоном. Как сжечь редкую рукопись, чтобы погреться.

Он выпрямился, отступив на шаг, и пространство вокруг снова будто вздохнуло свободнее.

— Давай лучше поговорим. Я ужасно соскучился по хорошей беседе. По обмену не только питательными соками, но и… смыслами. Как тебя зовут, дитя Тархи?

Крада смотрела на него, чувствуя, как буря внутри неё бьётся о каменную стену спокойствия монстра. Она не могла победить его яростью или растрогать мольбой. Оставалось только то самое упрямство.

— Я Крада, — ответила она ровно, отчеканивая каждое слово. — А тебя? На самом деле?

Новоиспечённый дядя рассмеялся. Звук был низким, бархатным и совершенно безрадостным, как гул в пустой пещере.

— Мы точно родственники, — сказал он с неподдельным удовольствием. — Обычно с этого вопроса люди начинают. Мы же оставили его напоследок.

Он вдруг задумался, взгляд ушёл куда-то вглубь, сквозь стены терема, вообще сквозь время. Казалось, Князь прислушивается к далёкому гулу, доносящемуся из-под толщ земли и лет.

— Моё настоящее имя… — произнёс он медленно, с усилием, будто пытаясь втиснуть океан в кувшин. — Оно не складывается из ваших… гортанных звуков. Оно как колебание света на границе миров, как трещина в зеркале реальности, издающая тихий звон. Ты его не выговоришь, язык сломается при малейшей попытке. И, честно говоря, — он посмотрел на неё с внезапной, странной серьёзностью, — я бы не советовал пытаться. Имена имеют силу. Особенно такие.

Он снова наклонил голову, изучая её реакцию.

— Но если тебе нужно имя, ярлык… — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Зови меня Архаэт. Да, пусть будет Архаэт. Звучит солидно. Отдаёт стариной и пылью забытых склепов. В конце концов, — он снова осветился своей светской, ленивой ухмылкой, — родне позволено больше, чем остальным.

Крада не ответила на улыбку. Она смотрела на мощные костяные гребни, расходившиеся по его спине веером изломанных, окаменевших перьев.

— Ты, Архаэт, вырвал себе крылья, — сказала она глухо, и в голосе её не было вопроса, только констатация ужаса. — Я видела прошлой осенью. Ты сам… своими руками…

Стремительная тень пробежала по его лицу. На миг из вишнёвых глаз исчезла лёгкость. Осталась лишь плоская, бездонная пустота, белее, чем зимнее небо.

— Они мешали, — отрезал он тоном коротким и резким, как щелчок. — Старые формы тянули назад, в ту реальность, которой больше нет. Пришлось… обновиться. — Он провёл рукой по своей груди, где чешуйчатый покров был особенно густым. — Сбросить шкуру, которая стала тесна. Разве ты не понимаешь? Чтобы выжить здесь и сейчас, порой нужно перестать быть тем, кем был. Даже если это больно. Особенно если это больно.

Он снова наклонил голову, но теперь его взгляд был пристальным, сканирующим, будто пытался заглянуть прямо в душу.

— Ты похожа на неё, — сказал Архаэт неожиданно, и в его голосе прозвучала нота чего-то настоящего, нерасчетливого. — Не лицом. Нет, черты другие, грубее, человечнее. Но внутри… эта непреклонная, горящая искра. Упорный отказ подстраиваться, шальная готовность рвануть с корнем, если уж не выходит согнуть мир под себя.

Крада сглотнула.

— На мою мать?

Он медленно, почти неохотно кивнул.

— На Тарху. На мою сестру.

Тишина между ними натянулась, тонкая и звонкая, как струна, готовая лопнуть от первого неверного слова.

— И это, — добавил он негромко, — одновременно радует и настораживает. Обычно такие женщины либо меняют мир… либо ломают тех, кто к ним слишком привязывается.

— Если ты рассчитываешь, что я растаю от семейных признаний, — сказала она сухо, — то зря. Я сюда не за любезностями пришла.

Архаэт усмехнулся.

— Как жаль. А я уже начал надеяться, что у нас состоится тёплый родственный вечер. Разговоры, откровения, взаимные упрёки… — Он махнул рукой. — Впрочем, оставим это людям. У них такие сцены получаются лучше, так как и эмоций больше, и времени в обрез. Это придаёт им остроты.

— Тогда давай без кружев и без этой… пыли веков, — Крада подняла голову, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргать. — Ты знаешь, где сейчас моя мать?

Новоявленный дядя посмотрел на неё с новым, острым интересом, кажется, она наконец задала единственный вопрос, который для него что-то значил.

— Прямо в лоб, — одобрил он. — Хорошо. Я терпеть не могу, когда ходят вокруг да около.

Он сделал паузу. Длинную. Настолько длинную, что Крада уже хотела повторить вопрос.

— Я её потерял, — наконец произнёс Архаэт. — Вернее, не смог найти, когда услышал зов, очнулся и…

— Ты врёшь, — отрезала Крада без малейших колебаний.

— Нет, — мягко, почти сожалеюще возразил он. — Я уклоняюсь, обтекаю суть, как вода обтекает камень. Не путай эти вещи. Враньё — это активное действие. Уклонение — искусство бездействия. Я предпочитаю второе. Оно элегантнее.

— Я серьёзно! — Крада шагнула ближе, нарушая ту дистанцию, которую он установил. От него пахло не кровью и смертью, а теплом камня, сухой пылью и чем-то горьковатым, как коренья, забытые в тёмном углу. — Ты сидишь тут, в этом… живом тереме среди пустых оболочек, что ты назвал «адаптированными»! — Она махнула рукой в сторону окна, за которым царил мёртвый порядок селитьбы. — Ты сыт, цел, невероятно красив, боги тебя побери! Ты говоришь заковыристо, но ясно, что не дурак. А моя мать пропала. Исчезла. И ты хочешь сказать, что просто «потерял» её, как варежку?

Этот дядя был выше её на две головы, не меньше, и его тень, странно изломанная гребнями на спине, легла на неё, холодная и тяжёлая.

— Ты умеешь обвинять, — заметил он, и в его голосе снова прозвучала та нота странного узнавания. — Не просто кидаться словами, а бить точно в цель. Это тоже от неё. Тарха никогда не распылялась. Если уж била — то наверняка, либо по челу, либо по самым уязвимым местам мироздания.

— Ты хорошо её знал… мою маму…

— Ещё бы! — ответил Архаэт, и на его лице впервые за весь разговор мелькнуло что-то вроде обычной, почти человеческой эмоции — смеси досады и смутной нежности. — У меня до сих пор, — он коснулся пальцами места чуть ниже ключицы, где чешуйчатый покров образовывал едва заметный, более тёмный шрам, — осталась метка. Она не сходит. Ни при каких трансформациях, ни при какой смене облика. Твоя мать, будучи ещё совсем юной, вломила мне за… В общем, выдрала у меня кое-что из глотки, да ещё и ударила чем-то тяжёлым. Разве такое забудешь? Это как заноза в вечности. Постоянно напоминает.

— Вы ссорились… — Крада медленно выдохнула, пытаясь осмыслить несоразмерность сказанного. — И вы были детьми… Вы… что вы такое были?

— Были? — Архаэт медленно обвёл рукой пространство вокруг, и его жест включал в себя и причудливые изгибы терема, и селитьбу за окном, и, казалось, сам густой, сладкий воздух этого места. — Мы и есть. Просто мир вокруг стал другим. Грубее, плотнее, суетливее. Он начал кристаллизоваться, обретать жёсткие формы, законы, которые вам кажутся незыблемыми. И нам пришлось… свернуться. Упаковать себя, свою суть, в обёртки, которые этот новый мир мог вместить без того, чтобы треснуть по швам. Твоя мать выбрала один путь. Я — другой. — Он посмотрел на свои пальцы, идеальные, безупречные, но со слишком плавными, лишёнными знакомых суставов изгибами. — Она всегда была более склонной к… ассимиляции. К проникновению внутрь, к растворению в чужом, чтобы понять его изнутри.

— То есть она стала человеком? — уточнила Крада, и в её голосе прозвучала надежда, которую тут же попыталась задавить.

— О нет, — мягко, но бесповоротно поправил Архаэт, и в его глазах мелькнула искорка древней иронии, столь же старой, как сами звёзды. — Разве кто-то из Архов может стать человеком? Это всё равно что сказать: «океан стал лужей». Она… скажем так: примеряла жизни. Как платья. Надевала на себя биографию, плоть, судьбу, проживала её от звонка до звонка — и снимала. Это был её способ. В отличие от меня. — Он кивнул в сторону окон. — Я предпочитаю изучить среду, понять её законы, а затем… переделать их под себя. Под свою концепцию удобства. Как видишь.

В его позе была холодная удовлетворенность скульптора, любующегося своим творением, пусть и жутким.

— Так где она сейчас? — настаивала Крада, чувствуя, как надежда тает. — В каком из этих… «платьев»?

— Я потерял её нить, — повторил Архаэт. — Это честно. Тарха… она исчезла, и это происходит не так, как с человеком, который хочет скрыться. А как… туман рассеивается на рассвете. Она растворила свою связь с этим местом, с этой эпохой. Чтобы её не нашли.