Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 44)

Её рука сама потянулась к рукояти ножа за голенищем, и от этого жеста, от шороха кожи по дереву, ей сразу стало легче. Она — вот, из плоти, с бьющимся сердцем. А это… Это было ненастоящим.

Она видела людей, которые носили вёдра, чинили плетень, везли по хрусткому снегу сани, гружённые дровами. Женщина в белом платке медленно, с бесконечным терпением вытряхивала половик.

Но что‑то было не так.

Она выбивала его о воздух, и пыль из него не летела. Крада попыталась поймать взгляд проходящей мимо старухи — та прошла мимо, не задержавшись.

Все эти лица были спокойными до пустоты, а движения — лишёнными той суетливой энергии, что отличает живых. Они не разговаривали и не смотрели прямо. Скользили взглядом мимо, словно Крады не существовало, или будто она была частью пейзажа: сугробом, деревом, тенью. Лица вроде нормальные, обычные, даже спокойные и почти красивые — и в то же время пустые, сглаженные, как если бы кто-то слишком усердно стирал с них лишние черты.

Краде вдруг показалось, что за поворотом мелькнул знакомый образ Миклая, ратая из Заставы, в той самой, расшитой невестой рубахе, окровавленный кусок которой она несколько месяцев назад нашла на этой, тогда насквозь прожжённой земле. Не смея окликнуть, потревожить эту монотонную взвесь ненастоящей жизни, она бросилась вслед за силуэтом, исчезнувшим за одной из слишком правильных изб.

То, что она приняла за Миклая, остановилось у заснеженной лавки, на которой женщина в белом платке что-то старательно месила в большом корыте. Он положил около неё засохший букетик прошлогодних цветов, обернулся, словно почувствовал умоляющий взгляд Крады.

— Добре, Мик… — слова застряли в горле.

Это была только оболочка Миклая, и дело вовсе не в том, что он её не узнал. Взгляд… Из серых, обычно с ехидным прищуром глаз старого знакомого на Краду уставилась пустота. Она, эта пустота, не задевая, пронеслась по девушке, ничего не отражая, и снова скукожилась в глубине взгляда. Оболочка Миклая кивнула и пошла куда-то дальше чуть косолапой походкой давно сгинувшего в этой земле парня.

Женщина с родимым пятном около глаза продолжала водить ладонями в своём большом корыте. Так Людва мяла тесто, но руки у женщины были чистые, она старательно вымешивала пустоту с выражением спокойного усердия на лице.

— Добро тебе, — сказала Крада негромко.

Та подняла голову. Глаза ясные, светлые и совершенно пустые. Она кивнула.

— Добро, — ответила. И добавила после паузы: — Уже близко.

— Что близко? — Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Женщина не ответила. Она снова уставилась в корыто, и её пальцы возобновили свой мерный, бесцельный танец. Кожа на руках была белой, почти прозрачной, и нити синеватых жил читались сквозь неё.

Крада попятилась, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Не мороз — другой, внутренний, от которого не согреться. Она огляделась: всё вокруг было слишком правильным, слишком ровным. Ни кривого плетня, ни покосившегося забора, ни брошенной на снег тряпицы.

Словно ниоткуда, обходя корыто с призрачным тестом, вышла девочка. Лет шести, не больше. Румяная, в синем платьице, с двумя тугими косичками, перевитыми красными ленточками. В руках она бережно несла тряпичную куклу. Кукла была старая, залатанная, с лицом, раскрашенным свекольными пятнами и вышитым рваными нитками, — две точки-глаза и уголок рта.

— Добро тебе, — сказала Крада, присев, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Голос её сам собой стал мягче. — Красивая кукла. Как её зовут?

Девочка остановилась. Подняла на неё глаза. Они были огромными, синими и совершенно пустыми. Как две глубокие лужицы после дождя, в которых отражается безоблачное небо.

— Её зовут кукла, — вежливо сообщила девочка. Голосок был тонким, чистым и безжизненным, звякнул ложкой в пустой чашке.

— А… а как твоё имя?

— Меня зовут девочка, — последовал немедленный, заученный ответ.

Крада проглотила комок в горле.

— А куда ты её несёшь, куклу?

— На место, — она указала пальцем куда-то за спину Крады, в сторону одного из одинаковых домов. — Нужно вернуть её на место. Она должна сидеть на сундуке, лицом ко входу.

— Это твоя кукла? — Крада судорожно цеплялась за обрывки пустого разговора.

Та покачала головой.

— Не знаю. Наверное.

— Но где ты её взяла?

— В другом месте.

— Что⁈

— Там, где она сидит у окна. Пока солнце не коснётся вот его. — Девочка указала пальцем с обкусанным ногтем на резного конька, венчавшего кровлю.

— А что потом? Когда солнце коснётся?

— Я возьму её и отнесу на сундук. А потом выйду покачаться на качелях. Пока не стемнеет.

— А когда стемнеет?

Девочка смотрела на Краду с тихим, неподдельным недоумением. Казалось, её спрашивают, почему трава зелёная.

— Когда стемнеет, будет ночь. Потом наступит день, и кукла вернётся к окну.

И, не дожидаясь новых глупых вопросов, пошла дальше, ленты в косичках качались в такт шагам.

— А где… — запоздало крикнула ей вслед Крада, но та не оглянулась.

Безучастная женщина продолжала вымешивать призрачное тесто, и тоже даже не вздрогнула.

— Терем… Там, где главный… — умоляюще обратилась к ней Крада. — Где?

— Близко, — не глядя, повторила женщина.

Крада пошла дальше. Сердце начало стучать глухо, тяжело. Здесь всё было слишком цельным. Как кость, сросшаяся неправильно: держит, да боль никуда не уходит.

Она свернула с улицы и сама не поняла зачем — просто дверь одной из изб была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Из проёма тянуло теплом и тем же сладковатым, приторным запахом, что стоял над всей селитьбой. Крада, словно подталкиваемая невидимой рукой, шагнула через порог.

В избе было чисто. Пол выскоблен до светлого дерева, лавки вытерты, на столе расстелен рушник, а поверх него стояла миска с кашей. Каша давно остыла, сверху её стянула тонкая сухая корочка, но выглядела она так, словно её поставили только что. В углу лежала метла, на полке аккуратно расставлены горшки.

— Есть кто? — тихо спросила Крада. Голос вырвался чуть дрожащий, но достаточно уверенный, чтобы заполнить небольшое помещение.

Из-за занавески, отделявшей красный угол, вышла женщина. Средних лет, в простом тёмном сарафане, с убранными под платок волосами. Лицо обычное, даже приятное, без ярких черт, но с лёгкой усталостью в глазах.

— Есть, — ответила она и остановилась.

— Ты здесь живёшь? — спросила Крада.

Женщина кивнула.

— Живу.

— Одна?

Пауза затянулась. Крада уже подумала, что ответа не будет, но женщина всё-таки сказала:

— Нет.

— А где остальные?

Женщина медленно обвела взглядом избу — стол, лавки, кровать, горшки на полке. Её взгляд был удовлетворённым.

— На своих местах.

В избе было две лавки, сундук, настоящая кровать у стены. Подушки аккуратно взбиты, одеяло расправлено, на столе лежала трубка для курения самосада. На лавке валялась мужская косоворотка — грубый холст, вышивка по вороту, рукав вывернут, на плече тёмное влажное пятно. Всё выглядело так, будто хозяин только что вышел.

— А ты что делаешь? — спросила Крада.

— Ставлю еду, — ответила женщина почти механически, но без раздражения.

— Для кого?

— Чтобы стояла.

— Чтобы стояло что? Обед? Ужин?

— Чтобы стояла, — повторила женщина, и в её голосе не было раздражения, только лёгкое недоумение от необходимости объяснять очевидное. — Всё должно быть на своём месте в нужное время. Это… правильно.

Крада почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тот редкий момент, когда она хотела понять, что живо, а что лишь облик жизни, всё смешалось.