Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 31)

Крада оглянулась на хозяйку Митрича, которая с очень недовольным видом стояла в дверях.

— Да сейчас и забирайте, — решила она. Плохой глаз больному хуже, чем сквозняк. — Соберите мужиков. На санях, осторожно, чтобы не трясти. Укройте его тулупами, но не давите. И пусть всё время кто-то рядом сидит, говорит с ним. О чём угодно. Чтобы он слышал родные голоса, а не… другие.

— Спасибо, — вздохнула бабка, — без тебя бы…

— Не говорите, — резко оборвала её Крада. Ей было невыносимо слушать благодарности за то, что, возможно, являлось лишь отсрочкой. — Делайте, как сказала. Я ещё зайду.

Дом с красной крышей и в самом деле, как сказала Людва, стоял буквально через двор. Крада постучала, и дверь открыла невысокая, крепкая женщина с внимательными, быстрыми глазами и руками, казалось, всегда готовыми к действию. Это была Лима.

— Добро вам. Лима?

Та кивнула.

— Меня Крадой звать. Остановилась у Людвы. Посоветоваться надо по вашей части.

Глаза скользнули по её лицу, по одежде, задержались на слишком тонкой, не деревенской шерсти тулупа.

— Советы платные, — предупредила Лима, но дверь приоткрыла чуть шире.

— Чем богата, тем и заплачу, — сказала Крада, переступая порог. Внутри было тепло, темно и необычайно чисто. На полках в идеальном порядке стояли склянки, свёртки, пучки трав. На столе лежал недошитый кисет.

Лима закрыла дверь, прошла к столу и уселась, не предлагая гостье стул. Крада осталась стоять. Видимо, то, за чем девки возраста Крады в основном приходили к повитухе, не вызывало у неё уважения.

— Какая часть женская? С кровями проблемы? Или, — женщина прищурилась, — брюхо ноет? Грудь наливается?

— У меня ничего не наливается, а вот… Если младенец… если он не родился, а так и остался… там. У него кости есть?

Лима нахмурилась, её брови, густые и тёмные, сошлись.

— Кости? — переспросила она, и в её голосе прозвучала настороженность. — А тебе-то что?

— Мне нужно знать, — настаивала Крада, глядя ей прямо в глаза. — Это вопрос жизни и смерти живого ребёнка. Есть у нерождённого плода кости, или он весь… как студень?

Повитуха помолчала, изучая Краду:

— А, это же ты Леся из-за межи вернула? Тогда тебе — бесплатно.

Потом тяжело вздохнула, махнула рукой и указала на лавку.

— Садись. Говори прямо, без затей: случилось что с неродинцем? И у кого? Я всех в Бухтелках знаю, никого на сносях сейчас нет.

— Вы что-то про это знаете?

— Догадалась. — Лима кивнула. — Не по себе, слава Рожане. Бабка из Пустелок, у которой я делу училась, рассказывала. Одна знахарка, много родов принявшая, решила помочь плоду девки, что на сносях померла от падучей. Дитя внутри ещё шевелилось, слышала она, а матери уже нет. И взялась знахарка, дура, вынуть дитя живьём, ножом серебряным, да молитвами… Не вышло. Захлебнулся плод в мёртвой крови. Но не ушёл.

Крада не дышала, чувствуя, как по спине ползёт холод.

— И что?

— А оно, — прошептала Лима, — оно к ней привязалось. К знахарке той. Сначала во сне являлось, холодным комочком к животу прижималось. Потом и наяву: то грудь у неё пересохнет за ночь, будто высосали, то в избе детский вздох послышится, когда никого нет. А сила её, знахарская, стала уходить — в него, в эту ненасытную пустоту. С каждым днём она слабела, а холод в углах её избы сгущался. Кончилось тем, что нашли её утром у печки. Сидит, обняв пустоту, качает её и мёртвой колыбельной баюкает. Вся жизнь в ту тень ушла. Его накормить нельзя. Оно само тебя съест, если привяжется.

Она резко выдохнула, отгоняя видение.

— Но оно не то чтобы злое. Голодное, а еда его — не хлеб, не молоко. Жизнь, тепло, забота — всё, что мать даёт. И если ты вступишь с ним в игру, если хоть раз дрогнешь и пожалеешь, хоть на миг поведёшь себя как мать, оно вцепится в тебя. И будет сосать, пока не останется от тебя скорлупа. Оно не понимает границ «можно» и «нельзя». Для него «хочу» — единственный закон. Ты с чем-то подобным столкнулась?

Это было не вопросом, а утверждением. Крада кивнула, садясь.

— Столкнулась. И оно сильное становится. Мне нужно знать его слабое место. Не душу, а в теле. Самую уязвимость.

Лима долго смотрела на неё, потом поднялась, подошла к поставцу, будто за водой, но просто постояла там, прислонившись лбом к прохладной древесине.

— Кости есть, — наконец сказала она, не оборачиваясь. — С четвертого месяца уже ясно. Но они… не такие, как у нас. Мягкие, гибкие, называются хрящи, а не кости. Они крепчают после, на воздухе, от солнца, от молока. А там, внутри… они как гибкие веточки. Не сломаешь, а согнёшь.

Она обернулась. Лицо её было суровым.

— А слабое… самое ненадёжное… — она сделала паузу, выбирая слова. — Родничок. Мягкое место на голове, где кости черепа не сошлись. У рождённых он первый год пульсирует. А у тех, внутри… он вообще не закрыт. Одна плёнка да твёрдая мозговая. Защиты нет. И пуповина. Её, конечно, нет, если с матерью всё кончено… но память о ней есть. Место, где он был связан. Оно… пустое. Незащищённое.

Крада сидела, не двигаясь, впитывая каждое слово.

— Оба места — для связи, — продолжала Лима, возвращаясь к столу и садясь напротив. — Одно с миром, другое с матерью. И оба у него… незаконченные. Дырявые, можно сказать. Вся его сила — в жажде заполнить эти дыры. А слабость — в них же. Ударить некуда. Но… — она прищурилась, — если ты знаешь, где дыра, ты можешь направить её против него самого. Заставить защищать её, а не нападать.

Крада медленно кивнула.

— Спасибо, Лима.

— Стой, — женщина резко встала, перекрывая ей путь к двери. Глаза её горели. — Ты что задумала? Ты не тронь его, если можно не трогать. Он и так несчастный… Он не виноват, что…

— Так тот, другой, он тоже не виноват, — тихо сказала Крада. — Живой ребенок, которого мертвый за собой увести хочет. Вот и разберись — кого жальче…

— Да кто же это у нас… — осеклась Лима — Не скажешь ведь, так?

Крада покачала головой:

— Не моя недоля.

— Понимаю. — Повитуха нравилась Краде. — А я тебе сама тогда скажу: это с Зорой связано? Нет, она ко мне не приходила, но злые языки шептали. Да и взгляд у меня — вижу такое. Хотя у нее уверена не была, то ли есть, то ли нет… Последнее время, перед тем, как исчезнуть, Зора совсем никуда и не выходила, дома сидела, гостей не звала. А ребёнок… — она охнула и опустилась на стул. — Варька?

— Варька, — призналась Крада. Чего уж теперь скрывать, если повитуха и сама догадалась. — Братец за ним из проклятой полыньи является, играть за собой зовёт.

— Неужто все так и утопли?

— Если бы просто утопли, — вздохнула Крада. — С навками-то договориться всегда можно, гребень там им расписной или колечко блестящее подкинешь, они и отстанут. А это… Оно, понимаешь, не своей силой и обидой питается. За ним судья стоит, очень могучий судья. Всю деревню судить будет, а младенец этот — только одна из бед. И даже не беда, а причина.

— Так, а всю-то деревню за что?

— Кто догадался и не помог, кто не остановил, кто мимо прошёл… Да мало ли. Не на тот путь деревня свернула, вот он и…

— Ты точно знаешь или догадываешься?

— Догадываюсь, — вздохнула Крада. — Ладно, спасибо, пойду я.

— Доли тебе, — вдруг серьёзно и грустно кивнула Лима.

Глава 16

Записался в прихвостни, так вперед не забегай

Крада вышла от Лимы. Воздух врезался в лёгкие не холодом, а густотой, будто сумерки застыли тяжёлым синим студнем. Она стояла на пороге, не двигаясь, давая телу привыкнуть к холоду, а разуму — переварить слова повитухи. В её голове они отскакивали друг от друга, как камни в пустой чаше, не складываясь в решение. «Мягкое место… дыра… оборванная связь…».

Как заткнуть дыру, которая не в дереве и не в стене, а в самой ткани бытия? Как завязать узел на том, чего никогда не было? Знание висело в голове мёртвым, неудобным грузом, и с каждым вдохом этот груз давил на плечи всё сильнее.

Она заставила себя сделать первый шаг, потом второй. Ноги сами понесли её по утоптанной тропе к дому Людвы — туда, где было хоть какое-то подобие тепла и своего угла. Но мысли шли иным, извилистым путём. Деревня вокруг замирала, готовясь к ночи. Из труб стелился густой, низкий дым, пахнувший печёным хлебом и сосновой смолой — запах обычной, не пугающей жизни, которая сейчас казалась Краде чужой и недоступной. В одном из окон мелькнула тень женщины, качающей ребёнка. Девушка на мгновение застыла, глядя на тёплый квадрат света. «Родничок…» — подумала она с внезапной, острой ясностью. У ребёнка в избе он, наверное, ещё пульсирует под тонкой кожей. Тёплый, живой. А у другого… что зовёт Варьку…

Она с силой тряхнула головой, отгоняя наваждение, и свернула в тесный проход между двумя избами, знала уже, где короче. Проход был узкой, тёмной щелью, которая выводила к задней стороне того самого амбара, где нашли Леся. Снег на этом пятачке выглядел грязным, будто его долго вытаптывали.

Крада собиралась уже обойти амбар, как краем глаза заметила движение у его задней стены.

Там, прижавшись к шершавым, облезлым брёвнам, сидел Варька. Он что-то аккуратно и сосредоточенно завязывал в старую тряпицу, сопя от усердия.

Крада сделала шаг. Снег под её валенком хрустнул — негромко, но в звенящей вечерней тишине звук показался оглушительным. Варька вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал свёрток к животу, сгорбившись вокруг него, как птица, закрывающая крыльями птенца. Прятать было уже поздно. Он медленно, словно боясь, что движение выдаст его тайну, поднял на неё глаза — виноватые и при этом упрямые.