Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 33)

Из укрытия за поленницей Варька фыркнул, зажимая рот двумя руками. Плечи его тряслись, на глаза навернулись слёзы от сдерживаемого смеха.

— Всё, хватит, — Крада положила ладонь на плечо мальчишки. — Будет с него.

Они, пригнувшись, отползли от поленницы и, только выскользнув в соседний проулок, выпрямились. И Варька тут же согнулся пополам.

Его накрыло по полной. Он всё ещё пытался приглушить хохот рукавицей, но смех рвался наружу — хлюпающий, всхлипывающий, неудержимый.

— Ру-ко-жо-пый… — выдохнул он, давясь и фыркая. — Ве-дро… по-нёс…

Он тыкал пальцем в сторону дома Козя, вздыхал, снова заходился, и слёзы — не от горя, а от этого дикого, щекочущего живот веселья — катились по его лицу.

Крада прислонилась к забору и дала ему отсмеяться. Уголки её собственных губ сами собой дёргались, и она, наконец, сдалась, тоже расхохоталась звонко в голос.

Они хохотали, пока у них не заболели животы, и не потемнело в глазах. Смеялись над Козем, над куриной лапой, над его мамкой, которая сразу решила, что это он сам виноват. Как если бы они прорвались сквозь ледяную корку страха, и наконец глотнули воздуха.

Варька выдохнул и, ещё всхлипывая, выпрямился. Он вытер лицо рукавом, оставив на грубом сукне мокрые полосы.

— Всё, — прохрипел он, но глаза сияли. — Я больше не могу. Видела его рожу? Как он на лапу смотрел!

— Видела, — кивнула Крада. — А теперь — домой беги, и никому ни слова, помнишь?

— А ты?

— Я позже подойду, у меня еще дело есть, — Крада поёжилась от тяжести того, с чем ей сейчас идти к Велимире.

— Можно я…

— Нет. Ты идёшь домой, залезаешь на печь, и пока носа не высовываешь, понял? Чтобы Людва тебя видела. Иначе больше вообще никуда не возьму.

Варька как-то сразу весь скис и понуро поплёлся по проулку. Крада смотрела, как его маленькая, ссутулившаяся фигура растворяется в вечерней синеве. Потом развернулась и зашагала к избе на отшибе.

Велимира открыла не сразу. Крада слышала за дверью неспешные, шаркающие шаги, потом тишину — та, видимо, прислушивалась, вглядывалась сквозь щель. Наконец щёлкнула деревянная щеколда, дверь отворилась ровно настолько, чтобы впустить одного человека. Межмеженка не сказала ни слова, лишь отступила вглубь сеней, пропуская гостью. Весь её вид — сжатые губы, настороженный взгляд из-под нависших бровей — говорил красноречивее любых слов: ничего хорошего от очередного появления Крады она не ожидает.

— Скажи, — с порога спросила Крада. — А межу можно не на кость, а на что-то иное поставить? Как бы… наоборот, на дыру? Закрыть дыру?

Велимира смотрела на девушку, всё ещё не совсем понимая, что та от неё хочет, и Крада торопливо добавила:

— Ну, я была у вашей повитухи. У Лимы, которая роженицам помогает. Она сказала, что самое уязвимое у младенцев — пуповина или родничок. Либо завязать узел, либо закрыть водоворот, который Варьку под лёд тянет.

— А-а…

Пауза повисла в спёртом воздухе. Межмеженка обдумывала. Не вопрос, а саму его возможность.

— Межу на дыру… — проговорила она наконец, уже глядя не на Краду, а куда-то поверх её плеча, в пространство, где висели её собственные знания. — Нет. Напрямую нельзя. Это как сеть на ветер набросить. А вот завязать…

Она опять задумалась, и в избе стало тихо, только потрескивала лучина. Крада не дышала, ловя каждое движение её лица.

— Не слышала, чтобы кто-то так делал, но представить можно, — наконец сказала Велимира, возвращаясь взглядом в горницу. Голос её стал тише, будто она говорила не с Крадой, а с самой идеей, проверяя её на прочность. — Завязать… Нужна пуповина.

Она помолчала, давая этим словам осесть в тихом воздухе избы. Потом подняла на Краду взгляд, лишённый всякой теплоты — только холодный, практический расчёт.

— Но как мы её добудем? Со дна замёрзшей реки, у покойницы? Вырежем из того, что не успело родиться?

У Крады свело живот. Она слишком ясно представила: черную воду подо льдом, бледное, раздутое тело, и маленький, скрюченный комочек рядом с ним.

— Нет, — прохрипела она. — Не это. Нельзя… трогать.

Велимира кивнула, будто ожидала и даже одобряла этот порыв. Её губы на миг дрогнули — не улыбка, а что-то вроде усталой гримасы понимания.

— Значит, не настоящую, подменную, — заключила она. — Обманку. — Межмеженка развела руками пустыми ладонями вверх. — Из чего ж её сделать, коли не из плоти?

Велимира уставилась на Краду, и во взгляде был вызов: ты пришла с этой безумной идеей, значит, предлагай.

— А ты… — начала Крада, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сможешь? Вообще… такое сделать?

— Я же говорю, раньше не слышала. Но в общем… — Велимира пожала плечами. — Я работаю не так с костью, как с памятью. С тем, что осталось после, не с телом, а со следом. Можно попробовать.

Крада замерла, нащупав эту ниточку. Догадка всплыла в сознании, выныривая из темноты.

— А если попробовать… — она говорила медленно, выстраивая мысль вслух. — Не след на земле или в воздухе… а на вещи? Взять вещь Зоры? Ту, что крепче всего помнит?

Шарфик, одиноко валяющийся на снегу у пустых саней. Последняя граница между живым телом и ледяной смертью.

— Вещь Зоры… — наконец проговорила межмеженка, словно пробуя имя на вкус.

Наклонилась вперёд, и свет лучины скользнул по лицу, высветив внезапный живой интерес в глубине глаз.

— Это правильно ты подумала. Духи долго чувствуют живое тепло, которое для людей выстыло до конца. Пуповина из памяти… — кивнула Велимира, и в этом кивке было уже не размышление, а начало плана. — Да. Может, и примет такую подмену. Уцепится. А если уцепится… тогда и завязать можно будет. Намертво.

Она тяжело вздохнула.

— Но это не межа. Межа — она честная, ты тут, оно там. А это подмена. Обман для голодного духа. Если он почует фальшь… Он вещь разорвёт и в Варьку вцепится вдвойне. Ибо ему не только путь пытались преградить, ещё и над его болью посмели шутить. Риск велик.

Велимира некоторое время сидела молча, сцепив пальцы. В избе было тихо, только где-то в углу потрескивала лучина, да ветер лениво шевелил ставню. Крада ждала, не торопя. Она уже знала этот прищуренный взгляд, эту глубокую борозду между бровями — так Велимира не отказывала. Она прикидывала. Взвешивала на незримых весах шанс спасения мальчишки и риск страшной, неминуемой расплаты.

Минута тянулась мучительно долго.

— Но… это начало дела, — выдохнула наконец межмеженка, не меняя позы. Голос её звучал устало, но твёрдо. — Принесёшь мне эту вещь, и я ещё до конца не понимаю, как это сделать, но… попробую.

Она медленно повернула голову, и её взгляд снова стал острым, деловитым.

— Потом как-то нужно исхитриться вещь «накинуть» на нерожденного. Не бросить на снег, а передать из рук в руки. — Она сделала едва уловимое движение ладонями, будто вручала что-то хрупкое невидимому существу. — Кто-то нужен, кто может доставить ему… пройти туда, где нет чётких границ. И вернуться. Или… — она не договорила, но смысл повис в воздухе. Или остаться там, чтобы узел затянулся наверняка.

— Это сложно, но возможно, — Крада подумала о маленькой моровке, которая играла с ней у Тасиного двора. — В общем, вещь и её доставку я беру на себя.

Это был огромный риск, но ни выбора, ни времени уже не оставалось.

— Хорошо, — кивнула Велимира. — Тогда я подумаю, а ты…

— Думай быстро, — предупредила Крада. — Мы должны всё сделать до самой длинной ночи.

— Почему? — испуганно вскинулась Велимира. Что-то почувствовала.

— Возможно, потом мне придётся уйти.

Она не стала ждать, пока ответ осядет, обрастёт вопросами. Развернулась, толкнула дверь в сени и вышла в ночь, оставив за спиной избу, полную тишины, сухих трав и нового, неподъёмного груза чужой судьбы, который сама же на себя и взвалила.

Глава 17

Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела

Крада отошла подальше от избы Велимиры, туда, где сугробы лежали неровными, никем не утоптанными волнами, и тихо бросила через плечо, не оборачиваясь:

— Моровка, выходи, знаю, что следом идёшь.

Тишина. Только ветер шуршал позёмкой по насту, сдирая с верхушек сугробов искристую пыль и гоняя её вдоль замёрзшей колеи. Крада ждала, не двигаясь. Она знала этот взгляд — прилипчивый, тоскливый, как изморось на ресницах. Он и сейчас скользил по затылку холодными мурашками.

Из-за угла старого, покосившегося амбара высунулась знакомая сероволосая голова.

— А тебе почём известно, что я иду? — спросила девочка-недевочка, переступая босыми ногами по снегу, будто по тёплому песку. На тонких голенях не было ни синевы, ни гусиной кожи — только матовая белизна, как у выбеленной речной гальки.

— От тебя пахнет пустотой, — сказала Крада, наконец поворачиваясь к ней. — Как из продушины погреба весной, когда уже всё съели. Чувствуется за версту.

Моровка надула губки. Она наклонила голову к плечу, на плечи осыпалась серебристая пыль.

— Умная. А я думала, от меня снегом пахнет.

— Снегом пахнет свежесть. А ты пахнешь… старым льдом. Сколько тебе лет? И… как там тебя?

Личико моровки дрогнуло. Детская обида мелькнула в её круглых глазах и тут же сменилась холодной, древней усмешкой.