Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 32)

— Что делаешь? — спросила Крада слишком ласково.

Варька сглотнул, его пальцы ещё крепче вцепились в тряпицу.

— Ничего, — соврал он честно.

— А в руках?

Мальчишка помялся, отвёл взгляд в сторону, к грязному снегу, потом снова посмотрел на неё, оценивая, можно ли соврать ещё раз.

— Ну… — он подумал. — Плохое.

Крада опустилась рядом с ним на холодную, смерзшуюся землю, чувствуя спиной шершавые брёвна.

— Рассказывай.

И Варька выпалил, слова вырывались наружу, как будто он долго держал их за зубами и теперь они сами выскакивали на свободу:

— Это Куцый Козь. Он же Волега… ловцам сдал. Всё из-за него.

Крада выдохнула медленно. Очень медленно.

— Так что ты надумал?

Варька поднял на неё глаза. В них явно читалось непоколебимое упрямство.

— Он думает, самый хитрый, — сказал мальчик. — Что ему ничего за это не будет.

— Мстить задумал?

— Не мстить, — поправил Варька. — Чтоб знал.

Крада посмотрела на узелок, лежавший у него на коленях. Тряпица была завязана на три узла — неброско, но крепко.

— А там что?

Варька выпрямил спину. В его голосе появились нотки мастера, демонстрирующего свой лучший инструмент.

— Курья лапа, — гордо сказал он. — И лёд с реки. И…

Он замялся, потупился, и гордость сменилась смутным стыдом, будто мальчишка признавался в чём-то по-настоящему неприличном.

— Немного студня. Того, из колодца.

Крада моргнула.

— Ты где это взял?

— Нашёл, — пожал плечами он. — Оно само нашлось.

Она прикрыла глаза ладонью.

— Варька, — сказала она устало. — Это уже не пакость. Это… почти проклятие.

— А он решил убить Волега, — буркнул мальчишка. — И из-за него ты…

Молчание повисло между ними, плотное, как наст.

Крада потянула руку.

— Покажи.

Варька, после секундного колебания, развернул тряпицу. Внутри, на грязном холсте, лежала скрюченная синеватая куриная лапа с облезлой кожей и кривыми пальцами; комок замызганного льда, будто вырезанного из отхожего места; и то самое — студенистое, тускло поблёскивающее в угасающем свете нечто, от которого тянуло сладковатым, гнилостным холодом.

— Так, — догадалась Крада. — Ты хотел подбросить это ему под порог?

— В печь, — уточнил Варька с мрачным, непоколебимым убеждением. — Чтоб дым пошёл, и он дымом надышался, а у него внутри всё этим… этим пропиталось.

— Глупо…

— Почему?

— Дым выветрится скоро. А потом, что главное, его вдыхать не только Козь будет.

Она поморщилась, отстранилась от Варькиного узелка. Месть туповатому и злому деревенскому мужичку и в самом деле было глупостью — чем это поможет сейчас Волегу? — но Краду уже охватил азарт. А почему бы не оставить напоследок подарочек тому, кто его явно заслужил? Пусть знает, что за каждым поступком тянется шлейф последствий. Такой же, как и поступок, в случае с Козем — вонючий.

— Слушай внимательно. Делать будем иначе.

Дом Козя оказался в двух шагах — низкая, покосившаяся избёнка с пьяным крылечком. Из трубы вился дымок, значит, топили недавно. И на самом крыльце, на первой утоптанной снегом ступеньке, стояли пимы. Большие, валяные, с ошкрябанными носами. Крада указала на них глазами.

— То, что нужно…

Варька понял и хихикнул, прикрыв рот рукавицей. Звук был похож на писк мыши. Она пригнулась, сделала знак: ждать. Прислушалась. Из избы доносился неразборчивый, сиплый голос, вероятно, самого Козя, и более низкое, ворчливое бормотание — его матери. Кажется, они были на кухне.

Крада кивнула Варьке, и они, пригнувшись, как два подведчика во вражеском стане, перебежали последний открытый участок, прилипли к стене дома под самым мутным, заиндевевшим окном. Отсюда до крыльца — два шага.

— Давай сюда вываливай, — шепнула Крада Варьке.

— Лапа одна…

— Так в один пим и суй, хватит с него… — прошипела Крада. — Быстрее!

Варька, сжав губы от сосредоточенности, подполз к крыльцу. Развернул свой узелок и вывалил всю эту вонючую катавасию в правый пим.

Он даже пригладил снег ладошкой, скрывая следы преступления. И в этот момент из-за двери, совсем близко, донеслось шлёпанье босых ног по половицам и чей-то недовольный, сиплый голос, уже ясно различимый:

— … А то принеси, говорю… воды, слышишь, оглох?

Варька шмыгнул к Краде в укрытие между домом и поленницей. Они прижались друг к другу, затаив дыхание.

Дверь скрипнула — долгим, жалостливым звуком. На порог, почесывая живот под засаленной рубахой, вышел сам Козь. Лицо его было обрюзгшим от сна или выпивки, заплывшее. Он зевнул, так что хрустнула челюсть, потянулся, костяшками протёр глаза и, не глядя под ноги, привычным движением шагнул в пимы.

Сначала просто нахмурился, почувствовав неудобство. Лицо его исказилось недоумением. Он наклонился, засунул руку поглубже в голенище, нащупал и вытащил куриную лапу. Минуту он просто тупо смотрел на неё. Потом лицо медленно начало менять выражение — от непонимания к отвращению, от отвращения к дикому, животному страху. Мужичонка швырнул лапу прочь, будто она была раскалённой головёшкой, с ужасом поднёс ладонь к носу.

— Ма-а-а-амка! — завопил он тонким, не своим голосом, подпрыгивая на одной ноге и размахивая рукой, будто хотел стряхнуть с неё вонь. — Мам! Колдуны! Мне подбросили! Мне в пимы подбросили!

Из избы послышалась ругань и тяжёлые шаги. Крада с силой прижала ладонь ко рту Варьки, который уже давился беззвучными спазмами смеха, и сама чувствовала, как её собственные плечи трясутся.

— Попрыгай, дружочек милый, — прошипела Крада, смакуя неправильное, но такое сладкое удовлетворение.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла тучная, растрёпанная женщина — мать Козя. Она окинула сына гневно-презрительным взглядом.

— Опять ты, как чокнутый⁈ Что орёшь? Какие колдуны?

— Мам, глянь! — Козь, всё ещё подпрыгивая, тыкал пальцем в отлетевшую лапу. — В пимах! Это ж порча!

Женщина тяжело спустилась на ступеньку, фыркнула, наклонилась, разглядела «порчу». Не торопясь, выпрямилась и с силой, со всего размаха, треснула сына по затылку. Звук был сочный, как удар по спелой тыкве.

— Порча? Ты, дурья башка, свои портянки неделю не стирал, они у тебя сдохли и куриную ногу отрастили! И снегом засыпал, чтоб не воняло! Я тебе что сказала? Снега для воды принести, а не пимы осматривать. Наблюдатель нашёлся.

— Ма-а-ам… Как в них… за водой-то? Вонь какая! И холодно! И… и… оно шевелится! — захлёбывался Козь, тряся пимом над снегом. Из голенища, вместе с комком грязного льда, выпало и расплющилось то самое студенистое нечто. Оно лежало на снегу, тускло поблёскивая в скупом свете из открытой двери. — Подбросили!

— А кто бросать-то будет? У кого руки-то из жопы растут, как у тебя?

Женщина скривилась, подошла ближе, потыкала в это дело валенком.

— Тьфу, мерзость! Из колодца проклятого, что ли? Кому опять дорогу перешёл? Скрал чего или зазря навет навёл? Вот же дала Рожена сыночка, пакость всей деревне…

— Да я-то что… Я ничего… — Козь вдруг весь съежился, притих и, шмыгая носом, отправился на задний двор, прихватив большое ведро для снега. Ногу в испорченном валенке он выворачивал странно, будто старательно отделял её от себя.