Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 30)

— А… птица. Ну да. — Она вздохнула, и её дыхание не стало облачком, а просто растворилось в морозном воздухе. — Тогда не выйдет. У тебя уже петля на шее. Я же говорила, привязываться глупо. Всегда потом больно.

— Постой. Этот шарфик… Откуда он у тебя?

Моровка остановилась, дотронулась до ткани пальцами, будто впервые её заметила.

— Этот? Нашла. На реке. Он красивый, видишь, голубой, как лёд на реке. Я люблю красивое. Он валялся. Ничейный.

— Он не ничейный, — голос Крады стал хриплым. — Он… Зорин, так? А ты его скрала.

— А… — только и сказала нелюдь. — Зорин? Значит, уже ничей. Так и думала. — Она снова потрогала шарфик. — Не отнимешь.

Девочка крутанулась на месте и исчезла.

Крада выпрямилась, с силой протёрла лицо грубой шерстью варежки, сдирая с ресниц изморозь от собственного дыхания. Нужно спешить, времени на все про все оставалось совсем мало. Неожиданно её личные, Крадины, часы, которые ещё недавно казались бесконечными, сжались в один день и две ночи. Послезавтра… Она представления не имела, что её ждёт послезавтра, но сегодня и завтра дел было невпроворот.

Когда деревья начали редеть, а впереди заблестело белое, ветром укатанное поле, её взгляд, скользящий по краю опушки, наткнулся на нечто, заставившее сердце ёкнуть, замереть, а затем наполниться яростью. У подножия огромного, корявого пня, почти сливаясь с сугробом, сидел Варька.

Неподвижно, прислонившись спиной к чёрной древесине, и был так густо покрыт инеем, что казался частью пейзажа — ледяным наростом, грибом-перевёртышем. Одна варежка лежала перед ним на снегу, а голой, посиневшей рукой он медленно, с недетской сосредоточенностью, выводил линии.

Всё, что клокотало внутри — страх за него, стыд, бессильная злоба на саму себя, — вырвалось наружу. Крада налетела, вцепилась в тулупчик, выдрала из снежного гнезда.

— Я что тебе сказала⁈ — Голос разорвал ткань серых сумерек, тщетно пытавшихся скрыть белые барханы. — Бежать домой, разве нет?

Она трясла его, и Варька безвольно болтался в её руках, как пустая одежда на палке. Его дыхание было мелким и частым.

— Ты должен… должен слушаться! — кричала она, уже почти не понимая, зачем, но не в силах остановиться. — Почему ты не позвал подмогу⁈ Что ты надеялся сделать, сидя тут⁈

— Я ждал тебя, — просто сказал он, его голосок звенел, как тонкий ледышка. — Я не мог… не мог просто уйти.

— Не мог⁈ — Крада почти взвыла от бессилия. — А если бы мне и в самом деле понадобилась бы помощь⁈ Я бы ждала ее, а ты даже не добежал до деревни!

— Но я думал, — в глазах Варьки вдруг появился ужас. Он понял, что наделал. — Думал, так лучше, если я рядом. Помочь… И…

— И как мне это должно было помочь? Если бы на меня напали, а ты ринулся в бой, то на первой же секунде получил по лбу. Чем бы мне это помогло?

Крада видела, как по его лицу, синеватому от холода, поползла краска стыда и осознания. Его героический план был глупым, детским, смертельно опасным — и для неё тоже. Он это понял только сейчас

Её руки бессильно опустились. Гнев, этот короткий и жаркий всполох, потух, оставив после себя пустоту и холод, пронзительнее любого морока. Она тяжело выдохнула.

— Варька… — её голос сел, стал тихим и усталым. — Ну почему ты такой неслух, если такой дурак?

— А ты другая была? — спросил с недоверием.

Крада на мгновение задумалась, опешив, и вдруг рассмеялась:

— Наверное, хуже. Да я и сейчас… Хуже.

— Потому что собралась вместо Волега… В жертву? — Он моргнул быстро, по-птичьи, сбивая с ресниц ледяные слёзы.

— Понимаешь, Варька… — Крада присела перед ним на корточки, принялась тереть снегом побледневшую щёку. — Не дёргайся, отмороз начался, нужно убрать. Я же… Я в твоём годе вестой при Капи росла. Знаешь что это?

Он уставился на неё с таким оцепенением, словно увидел ожившего Морока, и даже перестал сопротивляться неприятным растираниям.

— Говорили, что… Это в Чертолье? В самом сердце Капи?

— Ага. Только никому не говори, ладно? Обещаешь?

Он кивнул, смотрел на неё уже с неприкрытым восхищением.

— Так вот, там у меня не заладилось, в общем, уйти пришлось, но судьба есть судьба, понимаешь? Я готова к требам, и если это поможет вашей деревне, пусть даже я и уйду на ту сторону Нетечи, ничего страшного. Там… Там меня много уже кто ждёт.

Крада улыбнулась неожиданной мысли, с удовольствием повторила:

— Много кто, и я скучаю по ним. Но если получится договориться с этим… Тем… Так вообще хорошо будет. А я в этом деле справная. Один раз даже с вытьянкой…

Крада поперхнулась, так как не была уверена, удалось ли ей договориться тогда с ноющей костью, которая сидела на краю ямы с умирающим Волегом и выла так, что полдеревни глохло.

— Значит… — Варька сглотнул. — Тебе сейчас не страшно?

— Конечно, страшно, — честно ответила Крада. — Кто скажет, что не страшно, тот либо врёт, либо уже мёртвый.

Она улыбнулась уголком рта:

— Только страх — не всегда враг. Он иногда как ремешок на сапоге: держит, чтобы не поскользнулась.

Стянула с себя варежки и прижала его ладони к своему горлу.

— Чувствуешь? — хрипло сказала она. — Вот так и надо было. Если замёрз — не геройствовать, а греться.

Варька вздрогнул, словно только сейчас понял, насколько ему холодно.

— Я… я не хотел…

— Знаю, — оборвала Крада мягче, чем ожидала от себя. — Ты хотел правильно. Только «правильно» — это не всегда «смело». Иногда это просто — живым остаться.

Она посмотрела в сторону деревни, где в белесом мареве дыма уже угадывались контуры изб. Там был Лесь, которого она с трудом вытащила с того света. Людва, затаившая боль за щитом злости. Велимира с её слабеющими заговорами. Неждан, вот его точно следовало приструнить.

— Ладно, а сейчас пошли. У нас дел больше, чем снега в поле. И чтоб ни звука никому, помнишь?

Мальчишка шмыгнул носом и серьёзно кивнул.

Людва, встретившая их на пороге, не стала кричать. Она лишь схватила Варьку, впилась в него взглядом, будто проверяя, цел ли, а потом, не глядя на Краду, прошипела: «Садитесь есть». В её молчаливом хозяйском гневе был такой жестокий, обжигающий уют, что Краде стало одновременно стыдно и… спокойно. Здесь, в этой избе, правили свои законы, и сейчас она была нарушительницей.

Пока Варька, покорный и тихий, грелся у печи, а Людва яростно колотила скалкой тесто, вымещая на нём весь накопленный страх, Крада мысленно раскладывала дела по полкам.

Она поднялась, отогревшись, хмыкнула:

— Людва, прости… Я гнала его, но…

Тут же осеклась. Негоже свою вину на другого, особенно на маленького, перекладывать.

— Ладно, — плечи хозяйки чуть попустило. — Главное, живы-здоровы вернулись. А…

Она обернулась:

— Кречет-то твой заколдованный… Не получилось отбить?

— Получилось, только не сегодня, — сказала Крада. — Вот плату им принесу послезавтра, обещали, что отпустят.

— Ну… — Людва вздохнула, — ловцы не совсем как бы и люди, но вроде слово держат, если уж удалось их уговорить. А ты куда опять?

— Так дела, — вздохнула Крада. Хотелось свернуться калачиком у печки, вдыхать запах теста и никуда уже не ходить. Только не получится.

— Мороз крепчает, какие дела опять?

— Леся проведаю, — это было правдой, но не всей.

Крада туже затянула платок и вышла на улицу. Она быстро зашагала к дому Митричей.

Изба была полна приглушённого шума и запаха лекарственных отваров. Бабка Леся сидела у его постели, тихо покачиваясь и шепча что-то беззвучное. Увидев Краду, она вскочила, и в её глазах вспыхнула смесь надежды и нового страха.

— Жив? — выдохнула Крада, не снимая пимов.

— Дышит… дышит, родимая, — закивала бабка, хватая её за руку. — Только вот не просыпается. Как ушла ты, так и лежит, стонет тихонько.

Крада подошла к лавке. Лесь лежал теперь лихорадочно-розовый, с потрескавшимися воспалёнными губами. Она приложила ладонь ко лбу — горячо. Стожар боролся с леденящим холодом, выжигая парня изнутри. Но сейчас это была простая лихорадка, с которой известно, как бороться.

— Домой-то когда забрать его можно? — вспомнила бабка обещание Крады.