Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 20)

— Эх, чуть-чуть! — раздался её звонкий смех.

Крада, проклиная всё на свете, развернулась и поплелась назад, чувствуя себя окончательно и беспросветно дурындой. Когда она, запыхавшаяся и злая, вернулась к старому пню, девочка уже сидела там, свесив ноги.

— Ну что? — спросила она. — Понравилась игра?

— Отвратительно, — выдохнула Крада, прислонившись к амбару. — Говори, что знаешь о Зоре.

— Когда луна будет в роге, возвращайся к реке около ледянки. Но если не придёшь — я уйду. И ты ничего не узнаешь.

— Ты меня обманула! — яростно выкрикнула Крада.

— Нет, я тебя заморочила.

— А в чем разница? — Краде вдруг и в самом деле стало любопытно.

Девочка не ответила, потянула носом воздух, как зверёк.

— От тебя пахнет непростым жаром… А… Поняла теперь — проклятый змей на тебе метку оставил. Интересно…

Она потянулась было пальцем к Краде, но та отшатнулась.

— Не тронь.

— Как хочешь, — пожала плечами нелюдь. — Тогда до луны. Не опоздай. И принеси… — Она задумалась. — Принеси что-нибудь блестящее. Мне нравится всё, что яркое.

Она подбросила свой осколок ещё раз, и на солнце он блеснул слепящим, неземным светом. Крада на мгновение зажмурилась. Когда открыла глаза, у пня никого не было, только маленькие, аккуратные следы босых ног вели прямо к заиндевевшей стене амбара и там… обрывались, будто их владелица растворилась в деревянных досках.

Крада провела рукой по шершавым, обледеневшим бревнам, только снег посыпался с них, да где‑то вдали снова раздался тот же смех — будто колокольчики рассыпались по насту.

Глава 10

Голосиста пташка, да черна рубашка

Солнце уже совсем выползло из-за леса, хотя всё ещё бледное и негреющее. Воздух даже в сенях был ледяным и пах мышами, а из горницы, как только Крада толкнула дверь, ударило тёплой, густой волной — запахом жареной ржаной лепёшки, дыма и невидимых остатков человеческого сна.

Людва возилась у печи. Сковорода на углях шипела и плевалась, от неё шёл тот самый вкусный, едкий дымок. Варька устроился прямо на полу, прислонившись спиной к теплым кирпичам. В руках у него болталась старая пряжка от какой-то сбруи, а палец, обмотанный тряпицей, водил по меди, натирая её до розоватого блеска. И он напевал. Негромко, в такт движению руки, словно забывшись:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

— Опять за своё, — буркнула Людва, не оборачиваясь, лишь крутанув плечом. Голос у неё был сонный, хрипловатый от утренней жары. — Брось эту дурь. Откуда у тебя взялось?

Варька оторвался от своего занятия, поднял на мать искренне удивлённое лицо. Пряжка блеснула в его пальцах.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Разве не ты пела?

— Да я сроду такой ерунды не слышала.

Крада с трудом стянула пимы, вставшие колом на морозе, потопала в толстых носках по половицам, подошла к печи и просто протянула к теплу ладони. Кожа от долгого касания льда загрубела и явно собиралась покрыться цыпками, а жар обжёг приятно, почти больно.

— Не зверь, не ветер, не птица крылом

А тот, кто живёт между тенью и льдом… — тихо, почти неслышно продолжал напевать под нос Варька.

— На кой это тебе? — Крада кивнула на его пряжку.

Мальчик мотнул головой, уже снова углубившись в полировку.

— Нашёл в сундуке. Блестит же, я её сегодня на красивого «сизаря» у Свана выменяю. У него отцовские птицы, высоко летают. А мы с Яремом и Митичами у амбара голубей гонять собрались — моя новая покажет, на что способна. Увидишь, как кувыркаться будет!

Людва тем временем сгребла лопаткой подрумяненную лепёшку на деревянную тарелку и, наконец, кивнула Краде коротко и деловито.

— Вернулась. Самовар вскипел. Садись, пока не остыло.

Варька отложил пряжку и потянулся к лепёшке, но его взгляд уже метнулся к заиндевевшему окошку, будто ловя за стеклом чьё-то движение.

— Мам, а я на улицу? — выпалил он, откусывая горячий край и обжигаясь. — Ярем ждёт!

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезала Людва, не глядя на него. Она поставила перед Крадой чашку с густым чайным паром. — Дров не наколол, все утро с этой блестяшкой, а дела стоят.

Варька насупился, его счастливое оживление сдулось, словно щёки иголкой тонкой проткнули.

— Я потом! Я быстро, честно! Мы у амбара только…

— Сказала — нет. Сначала дрова. Поленница пустая. Мёрзнуть будем?

— Всегда я! — буркнул он, шаркая ногами. — Все гуляют, а я как каторжный!

— У тех, кто гуляет, отцы дома, — жёстко, почти зло сказала Людва, и на миг в горнице стало пронзительно тихо. — А у тебя кто? Ты в доме теперь за мужчину. Вот и работай.

— А когда дров… — прошептал резко притихший Варька. — Тогда можно?

— Можно, — кивнула хозяйка, взгляд ее потеплел. Видимо, сама уже пожалела о своих словах.

Варька, увидев, что отступать некуда, шмыгнул носом, доел лепёшку и, понурившись, поплёлся в сени — натягивать зипун и варежки. Сквозь притворенную дверь донёсся звонкий удар топора о плаху — начал колоть щепу для растопки. Работал он сноровисто, не по-детски: удар, ещё удар, сухой треск полена.

Людва вздохнула, села на лавку напротив Крады и взяла мокрую тряпицу. Руки у неё были красными, в царапинах.

— Куда это ты с утра пораньше-то? — спросила она, смахивая крошки со стола. Вопрос прозвучал не допросом, а скорее как ритуальная фраза, чтобы нарушить тишину.

— Прошлась, — уклончиво ответила Крада, грея ладони о глиняную чашку. — К реке.

— И чего же ни свет ни заря подскочила?

— Да не спалось что-то, — Крада решила, что если Людва играет в кошки-мышки, то и ей пока не стоит выдавать ночной страх Варьки. — Да и не одна я подскочила. Встретила там вашу межмеженку. Велимиру, которая вчера у колодца требу проводила.

Рука Людвы, водящая тряпицей, на миг замерла. Потом снова задвигалась, чуть резче прежнего.

— Встретила… Ну и? — Голос её был нарочито равнодушным, но в одном этом «ну и?» слышалось море усталого страха и запретных вопросов.

— Поговорили, — сказала Крада осторожно. — Она… упомянула, что помогает Варьке. Ставит межу. Ты же посылала, так?

Людва охнула и села.

— Хоть и межмеженка, а язык, как у всех наших баб, без костей.

— Людва, — Крада посмотрела на нее долго и пристально. — Ты скрываешь что-то о Варфе?

— А тебе что за дело о моем муже? — огрызнулась та. — Зимовать пустили, вот и зимуй. На печке тепло, Морок не сунется, я ему чашку с молоком каждый вечер на крыльцо ставлю. А перезимуешь, уходи, куда шла со своей птицей.

— Да что ж вы мне все моей чужестью пеняете? — Крада раздосадовалась. — Мальчишку не жалко? Тепло, говоришь? А если то, что собак морозит, тепла не боится? Если оно не Морок?

— А чему еще быть? — упрямо гнула своё Людва, глядя не на Краду, а куда-то поверх ее головы.

— Другому чему, сама знаешь. С застарелой обидой на несправедливость приходящему. Расскажи мне про то, что случилось с Варфом, Людва. Я, может, помочь смогу. Хотя бы попытаюсь. Ты же не зря сына посылаешь к межмеженке, значит, чуешь что неладное. Люд, вдвоём-то горе твоё сподручнее разгребать, разве нет? Или… Ты сама в том, что случилось с твоим мужем прошлой зимой, замешана?

— Тьфу ты, — Людва, кажется едва удержалась, чтобы не бросить в Краду тряпкой. — Типун тебе на язык, скажешь тоже. Да знаю я только, как все, что сани его нашли, зипун на дереве, да ленточку этой… Зоры.

— Шарфик, — уточнила Крада. — Шарфик Зорин нашли, а не ленточку. — А он… Варф, — продолжила она, подбирая слова, будто ступая по хрупкому насту, — перед тем как… Он что-нибудь необычное говорил? Не жаловался? Может, про холод какой, про лёд?

Людва села, откинула тряпку, будто сдаваясь, заговорила, глядя на свои красные руки:

— Ну в ту зиму он вообще весь дёрганный был, слова поперёк не скажи. Обычно тихий, да твёрдый, но никогда резко не ответит. Тебе уже наверняка наговорили, что мы по нужде сошлись, так?

Крада кивнула.

— Ну а жили хорошо. Это тебе любой в Бухтелках скажет. Если бы не… Вот прошлой осенью он стал сам не свой. Сначала просто ощущение, будто в нем какой-то нарыв назревает, хоть внешне все как и всегда. А потом срываться стал. А перед тем, как… Когда Зора эта проклятая пропала. И потом уже я проснулась ночью, а его нет рядом. Выглянула в сени — а он у двери стоит, в одной рубахе, на улицу смотрит. Я ему: «Варф, ты что, заболеешь». А он обернулся… Глаза такие… пустые. Словно не он. Сказал: «Слышишь? Кто-то под окном ходит. По снегу скрипит». А я ничего не слышала. Ни скрипа, ни ветра. Только тишина стояла, мёртвая. Утром пыталась с ним об этом поговорить, но он рукой махнул. Молча в сани Каурого зарядил, да уехал. Не знаю, где весь день мотался, только утром сказали, что стоят сани в полной упряжи около реки, а Варфа нет нигде.

— А Зора…