Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 21)
Людва вздрогнула, лицо её застыло, потемнело.
— Про Зору я ничего не знаю, — отрезала она ледяным тоном, в котором звенела старая, не прошедшая боль. — И знать не хочу. Кончилась она для нашей семьи, как только мой муж её порог переступил. Больше нечего говорить. Слышишь?
Она подняла голову.
— Нет, — удивилась Крада. — Ничего особенного.
— То-то и оно, — Людва резко поднялась. — Стука топора не слышно. Этот Варька… Смылся, паршивец. Ну, я ему сейчас…
— Ты куда⁈ — Крада ринулась за ней.
— К амбару Митричей, где они голубей гонять собрались. За уши притащу.
Крада лишь вздохнула, жалея, что хозяйке удалось уйти от тяжелого разговора, и повернулась убрать со стола чашки.
И в этот момент снаружи, со двора, донёсся гул. Не просто шум голосов, а низкое, тревожное гудение, похожее на рой рассерженных шмелей. И топот многих ног по снегу.
Людва замерла на пороге.
— Что это? К нам что ли?
Крада отставила чашку и прислушалась. Гул нарастал, приближался. Слышны были отрывистые, гневные выкрики, но слов не разобрать.
Дверь распахнулась раньше, чем Людва успела её толкнуть. На пороге, запыхавшись, стоял Дрон с серым лицом и выпученными глазами.
— Людва! Твоя… твоя гостья?
Взгляд его метнулся за спину хозяйки, упал на Краду.
— Птица! Где проклятый кречет?
— Что? — не поняла Крада. — Он на улице. Что случилось?
Но Дрон уже отшатнулся от порога, обернулся и крикнул во двор:
— Здесь она! И птицы нет!
— Да что стряслось-то? — спросила Крада, подходя к порогу. За спиной Дрона во дворе стояла кучка мужиков, человек восемь-десять. С дубинами, кольями. Лица хмурые, глаза бегают.
— Лесь! — выпалил Дрон, не сводя с неё взгляда. — Нашли у амбара Митричей. Весь синий, в инее, будто из проруби его вытащили. А на шее — следы когтей птичьих! И на щеке — те самые, с прошлого вечера!
Шум в толпе нарастал. «Ведунья!», «Птица-убийца!», «Мороз на крыльях!» — выкрики долетали обрывками.
Крада почувствовала, как у неё похолодело в груди.
— Глупости! Он не мог…
— Не мог? — перебил седой старик, выступив вперёд с толстой палкой в руке. — А кто тогда вчера на парня кидался, а? Кто ему лицо исцарапал? Все видели! А теперь парень мёртвый и мёрзлый, как тот пёс! И твоя птица кружит, высматривает!
— Лесь мёртвый? — охнула Крада. — Где?
— Зубы не заговаривай, — крикнул кто-то из толпы.
Раздался пронзительный клёкот, и все головы, как по команде, взметнулись вверх. Над двором, на высоте конька крыши, медленно кружил Волег. Он, казалось, спокойно высматривал добычу, но его одинокий силуэт на фоне бледного неба выглядел теперь зловещим знаком.
— Вот он! Навьий посланец! — завопил кто-то сзади. — Он и холод на деревню навёл!
— Утопить его! — пронеслось в толпе. — И ведьму эту с ним!
— Вы с ума посходили! — крикнула Людва, выходя на крыльцо и заслоняя собой Краду инстинктивным жестом. — Какая ведьма? Вы ее видели?
— А птицу? — рявкнул старик. — Птицу-то её видели⁈ Она не простая! В ней дух сидит! Морозный дух!
В этот момент Волег, сделав низкий виток, с резким, пронзительным криком взмыл выше и скрылся за крышей соседней избы. Крик прозвучал не как испуг, а как гордое, дикое предупреждение.
— Видал? Чует! Бежит! — завопили в толпе. — Ловить его! Пока в лес не ушёл!
Несколько мужиков с дубинами уже рванули в ту сторону, где скрылась птица.
— Варька, — вдруг ахнула Людва, хватая Краду за рукав. — Варька-то где? Он же там, у амбара… Господи, он там один, а они… — Она не договорила, но её испуганный взгляд был красноречивее слов. Что могли сделать разъярённые люди с мальчишкой, чья мать приютила «ведьму»?
Варька появился на пороге, бледный, без кровинки в лице.
— Где Лесь? — гаркнула Крада, больше от волнения, чем от злости.
— Там, у амбара. Я им говорил, что…
Крада схватила полушубок и выскочила на улицу. Чувствовала, следом бегут Людва и Варька.
— Куда? — кинула, не оборачиваясь?
— За переулком по тропке, — крикнула Людва ей в спину.
Крада неслась к дальнему краю деревни, где стоял покосившийся амбар Митричей. Сзади слышались тяжёлые шаги, Людва с Варькой догоняли.
Уже издали было видно — у амбара столпились люди. В основном ребята, ровесники Леся, и несколько мужиков постарше. Они стояли кучкой, не решаясь подойти близко, и смотрели на что-то, лежащее на утоптанном снегу у самой стены.
Крада, расталкивая толпу локтями, прорвалась вперёд.
Лесь лежал на спине, раскинув руки. Лицо его было белым, как мел, покрытым тончайшим, кристаллическим инеем, который блестел в тусклом свете. Губы посинели. На шее и на щеке отчетливо виднелись несколько ссадин — те самые, от когтей Волега, но сейчас они выглядели иначе: кожа вокруг них была не красной или синей, а странного, восково-прозрачного оттенка, будто её выморозили изнутри.
Крада упала на колени перед парнем, попыталась рвануть намертво схваченные мёртвым льдом полы полушубка. Лёд не поддавался, хрустел, но не трескался. Она отбросила эту затею и, сдёрнув рукавицу, прижала обнажённые пальцы к его шее, под челюсть.
Холод ударил в кости, будто обжёг. Но Крада не убрала руку. Она зажмурилась, отбросив всё: гул толпы, собственный страх, ярость. Как учил батюшка. Не глазами, не ушами — кожей, костью, тем, что глубже разума. Искать пульсацию жизни под слоем неживого.
Крада переместила пальцы выше, туда, где у живого человека всегда теплится слабый жар, даже умирающего. Ничего. Ледяная пустота.
«Нет, — подумала она с яростной уверенностью. — Не тут».
Не слушая возгласы толпы («Что она там делает?», «Колдует!»), она опустила ладонь ниже, к центру груди, под рёбра. Замерла, затаив дыхание. Холод пробирался сквозь кожу, заставляя зубы стучать. И там… да. Там.
Не биение. Тихое, едва уловимое мерцание, как уголёк под горой пепла. Сердце не билось, но оно… вибрировало, еще боролось.
— Он жив, — выдохнула Крада, не открывая глаз. Слова вырвались тихие, но чёткие, как удар ножа по льду. — Сердце… ещё тлеет.
— Как живой? — кто-то сзади ахнул. — Да он ледяной! Смотри!
Она открыла глаза и подняла голову. Лица в толпе были обращены к ней, смесь страха, недоверия и зарождающейся надежды.
— Его ещё можно спасти. Несите в дом! Быстро!
Люди зашевелились, зароптали, но не решались.
— А как же твоя птица? — выступил вперёд откуда-то появившийся Дрон. — Это она его так! От неё и холод этот!
— Да несите же, — крикнула Крада. — Я знаю, у меня батюшка ведуном был при Заставе! Я ему сызмальства в таких делах помогала. А с птицей позже разберемся, вам моего кречета поймать — затея пустая.
Она вскочила на ноги:
— Будем, как дурни, за птицей гоняться или Леся спасать?
Люди зашевелились, наконец сдвинулись с места. Дрон и ещё один парень осторожно, будто боялись, что тело рассыплется, подняли Леся.
Крада шла рядом, не спуская глаз с лица Леся. Лёд изнутри, значит, не пришёл с мороза, а вырос из самого семени жизни, вытесняя тепло.
В просторной горнице убрали стол в сторону, настелили на пол овчин и медвежьих шкур. Леся уложили на них. Он лежал неестественно прямо, словно деревянный. Иней на ресницах уже не таял в тепле.
— Все выйдите, — сказала Крада, скидывая полушубок. Её руки дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. — Одного оставьте воды горячей принести, да полотенце чистое. И нож. Острый.