Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 22)
Люди переглянулись, но не спорили. В глазах горела тлеющая надежда и суеверный страх перед тем, что сейчас начнётся. Вышли, притворив дверь. Остался только хозяин, мужик лет сорока, молча принёсший ведро с горячей водой, нож и грубую, но чистую холстину.
— Тебе тоже лучше выйти, — тихо сказала Крада. — Не к добру тут будет.
Мужик молча кивнул и вышел, оставив её наедине с ледяным парнем и треском поленьев в печи.
Крада опустилась на колени рядом с Лесем. В памяти вдруг всплыл тот невыносимый жар в бане, когда она спасала несчастного ратая Люда из Городища, проглотившего стыть. Тогда Крада тоже не была уверена, правильно ли поступает, столкнувшись с никому не ведомым. И так же времени на раздумья у нее не оставалось. Тот странный туман, руны, голос и ее кровь. Да, её кровь. Если Мстислава, её мать, и в самом деле была древней богиней, то кровь…
Убьет или спасет?
Крада сжала кулаки, потом разжала. Достала из-за голенища свой кинжал — тот самый, что всегда с ней. Лезвие блеснуло в тусклом свете.
— Не к добру, — повторила она про себя. — Но иного пути нет.
Быстрым, резким движением Крада попыталась вспороть ледяной полушубок. Нож не резал, а дробил, со скрежетом отскакивая от ткани, ставшей твёрдой, как камень. Мелкие льдинки с хрустом сыпались на пол. Бесполезно.
Крада отбросила нож. Там, где не берёт железо, нужно тоньше. Она приложила обе ладони к его лбу и груди. Кожа под её пальцами была не просто холодной, а чужой, безжизненной, как камень с речного дна. Но где-то в глубине всё ещё дрожал комок трепещущих мышц, словно Лесь был зверьком, притворившимся мёртвым.
Девушка закрыла глаза, отключаясь от сомнений, страха, шума за дверью. Снова вспомнила баню, жар, кровь на камнях. Не открывая глаз, на ощупь подняла нож. Прижала лезвие к ладони левой руки, у самого большого пальца. Глубоко вдохнула — и резко провела.
Боль ударила, острая и чистая. Тёплая струйка потекла по пальцам. Она перевернула тяжёлую, как гиря, руку Леся. На внутренней стороне запястья, под тонким ледяным панцирем, синела жила. Единственное место, где холод ещё не стал абсолютным хозяином.
Крада прижала кровоточащую ладонь к его запястью, пальцами обхватив кисть. Свою жизнь — к его жиле.
— Слышишь? — прошептала она. — Я здесь. Держись за меня, я потащу тебя на свет.
Обмакнула палец свободной руки в свою же кровь и принялась по памяти выводить прямо на замёрзшем панцире руны, те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Они сработали в прошлый раз, отчего бы и сейчас не попробовать?
Сначала — ничего. Только её собственная кровь, стекающая по его руке и замерзающая алыми сосульками. Потом под её пальцами дрогнуло. Где-то глубоко, слабый, едва уловимый толчок. Как рыба, бьющаяся под толстым льдом. Один раз, два.
И тогда на его запястье лёд не то чтобы растаял, а… потрескался тончайшей, сперва едва заметной паутинкой. И из трещинки, медленно, словно нехотя, выступила капля. Не крови или воды, а чего-то гуще, темнее. Почти чёрная. Она повисела мгновение и упала на пол, оставив крохотное маслянистое пятно.
Глава 11
К небесам высоко, в реку глубоко, а приходится вертеться, как некуда деться
Лесь ахнул всем телом, судорожным, ледяным вздохом. Из его рта вырвалось облачко не пара, а чего-то сизого, студенистого. Оно повисело в воздухе и рассеялось.
И его сердце, сжатое в ледяном кулаке, отозвалось. Не ровным боем, а серией глухих, хаотичных ударов. Редких, мучительных, но ударов.
Крада отдернула руку, едва не падая навзничь. Голова кружилась, она сделала это. Не растопила лёд, но пробила в нём дыру.
Дверь скрипнула. На пороге с охапкой шкур стоял хозяин. Попятился, увидев бледную, окровавленную Краду, Леся, расписанного зловещё подсыхающими рунами, и… с лёгким румянцем на скулах.
— Он… дышит, — прошептал мужик.
— Грейте шкурами, — выдохнула Крада, с трудом поднимаясь. — Только не сразу все, постепенно накидывайте, к печи близко не нужно его. И… привяжите. Верёвками к лавке.
— Чего?
— Привяжите. Когда отогреется… Может, то, что проснётся, и не он будет.
— Как так? — охнул мужик.
— Я не уверена, — отрезала Крада. — Никогда с таким не сталкивалась, на всякий случай. И дайте мне тряпицу… И золы печной.
Пока Митрич суетился, она стояла, прислонившись к притолоке, прижимая тряпку к своей ране, и смотрела на чёрное пятно на полу. Это было оно. Тот самый холод. Но капля лишь тысячная доля, остальное всё ещё внутри.
Она выиграла время, может, неделю, может, несколько суток. Лёд только чуть посторонился, уступив натиску чужой горячей крови. А это значило, что причина — сила, сковавшая его, — никуда не делась.
Крада вышла на морозный воздух, на ходу заматывая окровавленную ладонь обрывком холстины. Толпа ждала её у калитки, лица напряжённые.
— Жив он, — выдохнула Крада.
Загомонили разом и облегчённо. Кто-то просто радовался, а кто-то опять начал подстрекать на всеобщий поход за кречетом.
Людва вытолкнула на середину перепуганного бледного Варьку.
— Говори!
— Это не Волег, — промямлил он, но тут же понял, что его не слышат в общем гаме, выпрямился, решившись, крикнул громко: — Не Волег! Лёдволк, он на меня… Прямо передо мной… Такой… — Мальчишка передёрнулся. Он был сильно испуган, и рассказ давался ему нелегко. — А Лесь между нами… А тот… Прямо сквозь него. Как блазень. И Лесь упал, а тот исчез…
— Это что ещё за зверь? — раздался детский голос из толпы.
— Не знаю, — выдавил Варька, глотая воздух. — Он… Как тень. Только белая. Из инея. И холод от него… Такой, что дышать нельзя. Он на меня глянул… Глаза пустые… И пошёл. А Лесь… Лесь меня за спину оттолкнул и… И встал. А лёдволк сквозь него прямо! Не обошёл, а как будто Лесь из воздуха был. И Лесь упал. А тот… Растворился.
Варька замолчал, уткнувшись лицом в рукав Людвы. В толпе воцарилась тяжёлая, леденящая тишина. Наверное, понятнее было бы: чужой кречет навёл нездешний холод на парня, обидевшего его хозяйку. А тут какие-то неведомые лёдволки…
— Твой кречет, он… — видимо, кто-то решил так же. — Он тут явно…
— Не трогайте моего кречета, — зло полыхнула взглядом Крада по толпе. — И вообще мой Волег вам не по зубам.
— А то ж… — протянул недоверчиво всё тот же голос. Крада высмотрела невысокого мужичка в старой собольей куцавейке. Тот явно затаил зуб на кречета. И пусть себе, в небе Волегу охотников нет, он сам кого хочешь поймает. А на земле… Он знает теперь, будет осторожнее.
Тишина после рассказа Варьки треснула, расколовшись на несколько тревожных потоков. Одни качали головами, вспоминая бабушкины сказки про ледяных духов. Другие, особенно те, кто гонялся за птицей, смотрели с явным недоверием — слишком уж вовремя вывернулся этот ледволк. Третьи просто стояли, потерянные, не зная, чему верить.
Крада чувствовала раскол. Её маленькая победа была хрупкой, как лёд проруби.
— Слушайте все! — голос Дрона, негромкий, но твёрдый, на секунду перекрыл шёпот. — Лесь жив, это правда. И мальчишка не врёт, я по глазам вижу. Беда пришла, и птица тут ни при чём. А коли так — надо думать, что делать. Стоять толпой да переругиваться — делу не поможет.
Его слова подействовали. Это был голос своего, деревенского, не пришлой ведуньи. Толпа притихла, перестала расползаться.
— Так что предлагаешь? — спросил седой старик.
— Леся сторожить, — сказал Дрон. — Парням, кто покрепче, дежурить по двое. С железом и огнём. Нечисть всякая огня боится.
Предложение было простым и дельным. Не бежать сломя голову в лес, а организовать оборону. Лица вокруг стали выражать скорее сосредоточенность, чем панику.
Крада почувствовала, как спадает острое напряжение. Но её собственная тревога не уходила. Лесь был жив лишь благодаря её крови и воле, и то ненадолго. А Варька… Она посмотрела на мальчика. Он слушал Дрона, но взгляд его был пустым, уставшим, будто весь испуг за день вытянул из него душу.
Людва обняла сына за плечи.
— Пойдём домой, — тихо сказала она. — Ты вымотался.
— И ты иди, — кивнул Дрон Краде. — Спасибо, что друга вытащила. Без тебя бы… не справились. А насчёт птицы… — он бросил взгляд на мужичка в куцавейке, — не тронем. Пока.
Это было не полное доверие, но перемирие. На сейчас — достаточно.
Они пошли обратно к избе Людвы, обходя стороной ещё кучкующихся людей. За спиной Крада слышала, как Дрон раздаёт указания: «Ты с Витьком первую смену берите, от заката до полуночи… Печку в сторожке растопить…»
В избе Людвы было тихо и темно, только тлеющие угли чуть подсвечивали горницу. Варька, скинув шубейку, свалился на пол у печки и почти сразу уснул тяжёлым, беспокойным сном. Людва молча поставила перед Крадой миску с похлёбкой.
Крада ела, не замечая вкуса. За окном окончательно стемнело. В деревне, вопреки обыкновению, не слышно было ни лая собак, ни перекличек соседей. Все сидели по домам, прислушиваясь к скрипу снега за ставнями и к собственному страху.
Крада спала чутко, как зверь в лесу, — кожей ощущая чужую тоску. Она сама была раной, что не затянулась, и потому боль Варьки тянулась к ней, как железо к магниту. К привычному запаху хлебной закваски и древесного духа из прикрытой заслонкой печи примешалось что-то постороннее, густое и пахучее, как бульон из старой кости. Варька на полатях ворочался, стонал сквозь сон — негромко, по-щенячьи жалобно, и Крада вдруг поняла — пахнет страхом.