Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 24)

— Сначала отпусти его, — стояла на своем Крада, хотя сердце бешено колотилось. Она играла в опасную игру, правила которой не знала.

— Нет, — ответило существо просто, и в этом «нет» была ледяная, недетская твёрдость. — Сначала имя. Потом… посмотрим.

Крада поняла, что оно умнее, чем кажется. Существо год провело подо льдом, а значит, оно умело ждать.

Дыхание Варьки стало поверхностным, на губах выступила ледяная пена. Времени не было. Крада посмотрела на вязкую воду подо льдом, на иней вокруг него, похожий на чёрный папоротник.

— Неждан, — выдохнула она. Имя пришло само, как будто его прошелестел ей на ухо морозный ветер. Не-ждан. Тот, кого не ждали.

Существо — Неждан — вздрогнуло. Его тонкие, треснувшие губы задрожали.

— Не-ждан… — оно, пробуя на вкус и звук, произнесло свое новое имя. — Это… моё?

— Да. Отныне у тебя есть имя, Неждан. Теперь знаешь, кто ты.

Лёд вокруг Неждана затрещал, но не от мороза, а от какого-то внутреннего напряжения. По синей коже пробежала рябь.

— Имя… жжёт, — прошептал он, а потом поднял голову и улыбнулся.

— Спасибо, тётя. Но братца я не отдам. Теперь, когда у меня есть имя, он мне нужен ещё больше. Кто знает ещё моё имя, кто позовёт Неждана, когда ты уйдёшь? Варька будет жить с Нежданом. Мы будем играть… вечно.

Река вздыбилась шипами. Лёдволки завыли — на этот раз звук был осязаем: визг, режущий барабанные перепонки. Они двинулись вперёд, сжимая кольцо.

Крада рванула Варьку к себе, отступая к берегу. Но ноги мальчика будто вросли в лёд. Он стал якорем, который тянул ко дну.

— Отпусти! — крикнула Крада в пустые глаза Неждана.

— Не-а, — почти игриво ответил тот. — Теперь я сильнее. Спасибо за имя.

С последним усилием, стиснув зубы, она наклонилась, подхватила Варьку на руки и потащила прочь, борясь с невидимым сопротивлением. Каждый шаг давался с большим трудом. За спиной она слышала тонкий, довольный смешок.

— Никуда он не денется… Братец мой…

Она выволокла Варьку на берег, и связь ослабла, будто обрезалась на границе воды и земли. Мальчик обмяк в её руках, без сознания, холодный, как труп, но в живе. Пока.

Крада, тяжело дыша, оглянулась на реку. На льду, в лунном свете, среди кусков ощетинившегося льда сидела одинокая маленькая фигурка. Она помахала длинной, синей рукой.

— До встречи, тётя! — донесся ледяной шёпот. — Когда придёт Самая Длинная Ночь… мы поиграем в самую интересную игру!

Крада стояла, прижимая к груди замёрзшее тело мальчика. В ушах звенело от тишины. Она усилила противника, дав ему имя. Теперь Неждан был не просто призраком — он стал личностью с волей и жаждой. И его хватка на Варьке стала железной.

Варька ахнул, как человек, вынырнувший из глубины, и рухнул на колени. Он затрясся мелкой, жестокой дрожью, обхватив себя руками. Крада сорвала с себя епанечку и накинула на ледяные плечи. Обняла его, этого чужого мальчишку, и смотрела, как проклятая прорубь затягивается, равняясь с остальной поверхностью. Где-то совсем рядом прошелестело:

— Нашла полынью? Я же говорила, Зора здесь. Но он не отпустит…

Краем глаза Крада уловила знакомый силуэт — кажется, та нелюдь, что морочила её накануне. И луна… Точно, месяц уставился рожками, как бодливый козлёнок, всё так, как говорила нелюдь. Но сейчас нужно срочно отнести Варьку домой, к печке, к живому теплу. Она подняла мальчика на руки — он был лёгким, как пушинка, — и понесла прочь от чёрной, молчаливой реки. Назад, к дому, где в окне, единственной живой звездой в этом ледяном мире, горел тревожный жёлтый глаз лучины.

Глава 12

Без шапки стоя, не много наговоришь

Утро было тихое, заспанное, будто и деревня, и небо ещё не совсем поверили, что ночь кончилась. Солнце висело за рваной пеленой облаков — белесый, холодный пятак, не греющий, а лишь обозначающий время суток.

Крада проснулась не от звуков, а от привычки и внутренней пружины, что распрямилась с первым проблеском света. В горнице пахло тёплым деревом, дымом и спящими людьми. На полатях возился Варька — сонный, потягивающийся, безмятежный. Он зевнул, громко и по-детски, и сполз вниз, сразу потянувшись к вчерашней пряжке, валявшейся на сундуке.

— Эй, — шёпотом позвала его Крада. — Ты как?

— Сегодня кажется, что мне этот лёдволк приснился, — кивнул мальчик. — А Лесь… — он замялся. — Крада, он жить будет? Это же из-за меня…

— Из-за него самого, — ответила Крада. — Он сам решил. И ты, когда повзрослеешь, поймешь, что только так и нужно — за слабого, не раздумывая. А как ночью к реке ходил, помнишь?

— Когда это? — удивился Варька. — Я так вчера испугался, что и сейчас из избы нос высунуть боюсь.

Крада вгляделась внимательней: нет, он не врёт. Ни намёка на память о снежных девах и пустых глазницах, пылавших перед его лицом. Ночной поход стёрся, как затягивается узором на замёрзшем стекле пятнышко от дыхания. Варька снова занялся своей пряжкой, далась же она ему…

Людва ещё спала, лицо её на подушке было жёстким, усталым, будто даже во сне она не отпускала свой груз.

Крада тихо поднялась, накинула епанечку и выскользнула в сени. Холодный воздух ударил в лицо, прочищая мысли. Она толкнула наружную дверь.

Волег сидел на крыше амбара, спиной к ветру, и методично чистил перья на груди. Увидев её, он прекратил занятие, повернул голову и издал короткий, негромкий звук — не клёкот, а скорее вопросительное «кхррык». Ну, я здесь. Что дальше?

Он выглядел целым и невредимым. Только перья на загривке были слегка взъерошены, да в глазах стояло то привычное сочетание дикой независимости и глупой, почти собачьей преданности, которое он приберегал для неё.

— Где шлялся? — спросила Крада тихо, подходя ближе и садясь на обледенелую колоду для рубки дров. Снег хрустнул под её весом. — Каково это, когда не ты, а за тобой охотятся?

Волег повертел головой, будто показывая: везде. Всюду.

— Не смог сквозь преграду лёдволков пробиться?

Он метнул взгляд в сторону реки, на лес, потом снова на неё. Забыл, так же как Варька, всё, что случилось недавно? Жёлтые глаза были ясными, без намёка на тревогу или знание чего-то запредельного. Для него эта ночь стала просто ещё одной холодной ночью в череде многих, где он сторожил, летал, выживал. Эта его нормальность была сейчас почти невыносима.

— Тебе хорошо, — сказала Крада, и в её голосе прозвучала не зависть, а усталая горечь. — Не нужно ничего решать. Летай себе, лови зайцев, будь птицей. А я тут… — Она провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа натянута и суха от морозного ветра и бессонницы. — Я тут дала имя ледяному выкидышу и тем самым, похоже, привязала его к этому миру покрепче любой пуповины. Он теперь не уйдёт. Ему нужен брат, он Варьку в проклятой полынье погубить хочет. И волки его ледяные, они Варьку сторожат. Потому и Лесь…

Волег внимательно слушал, склонив голову набок.

— Он сказал, что будет ждать Самой Длинной Ночи, — продолжала она, глядя не на птицу, а куда-то в пустоту двора, где висели сосульки.

Крада замолчала. Волег тихо щёлкнул клювом, будто ловя невидимую мошку. Потом слетел со своего насеста, устроился рядом с ней. Потянулся и осторожно, без привычной птичьей резкости, ткнулся клювом в её забинтованную ладонь. Говорил словно: «Я здесь, вижу твою рану и переживаю».

Этот простой, немой жест растрогал её больше, чем любые слова. В горле вдруг запершило. Крада провела пальцами по его плотной, упругой спине, ощущая под перьями силу и жизнь.

— Глупый, — прошептала она. — Самый глупый и самый любимый на свете кречет. Что мне делать-то?

Он, конечно, не ответил. Просто прижался теплым боком к её колену и замер, наблюдая за двором, за вороной, которая с карканьем снялась с соседской крыши, за клубами пара, вырывавшимися из её рта.

— Любимый кречет, потому как я с другими птицами не знакома, — опомнившись, на всякий случай уточнила Крада, чтобы он ничего лишнего и не удумал.

Из-за угла послышался скрип — Людва вышла в сени за дровами. Крада вздохнула и встала, отряхивая снег с подола.

— Ладно, часовой, — сказала она Волегу. — Сторожи тут, а я пойду Леся проведаю. Если Мокоши угодно, жив он ещё.

Волег взмахнул крыльями, вернулся на амбар и снова уселся, превратившись в неподвижную, бдительную статую. Его взгляд был устремлён уже не на неё, а за околицу, в сторону реки.

В избе пахло остывшей золой и сном. Людва молча поставила на стол чугунок с кашей. Глаза её были красными, опухшими, но движения — резкими, отточенными, будто она мысленно выполняла тяжёлую и необходимую работу. Она смотрела не на сына, а сквозь него, сосредоточившись на какой-то своей внутренней точке, где копился страх, слишком большой, чтобы выплеснуться слезами.

— К Митричам пойду, — сказала Крада, допивая чай. — Леся проведать.

Людва кивнула, не глядя. Её молчание было густым, как смола.

На улице деревня притворялась обычной. Дымок из труб, скрип колодезного ворота, далёкий лай собаки. Но ритм был сбит. Движения людей — осторожны, взгляды — скользящие, быстрые. Словно все разом вспомнили старую истину: днём ты можешь делать вид, что мир принадлежит тебе, но ночью его хозяева меняются.

Митрич встретил Краду у избы. Лицо его было серым от усталости.

— Входи, — буркнул он. — Бредит.

Лесь лежал на той же лавке, привязанный за запястье верёвкой к матице, переодетый в сухое. Он был здесь и не здесь. Глаза открыты, смотрят в потолок, но видят что-то иное. Губы шевелятся, выдавая один и тот же, заезженный шёпот: