Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 25)

— … между… ни там… ни тут… холодно… мам?

Последнее слово звучало как жалобный вздох запертой в ледяной ловушке души.

Его бабка с роскошной чёрно-золотой гривой волос, которая неуместной казалась и к ее осунувшемуся лицу, и к бредящему Лесю, была тут же. Глянула на входившую девушку, в глазах зажглось неожиданно что-то вроде благодарности.

— Покойницу кличет. Мамка его с отцом пять лет назад в лесу сгинули, — кивнула Краде. — За сушняком отправились, да на медведя нарвались. Только одёжу окровавленную и нашли. Он с братом на моих руках остался. Ну я не жалуюсь, мальчишки уже большие были, помощь, не обуза. А потом Дань, старший мой внучок, на границе погиб. И война-то уже закончилась, так, зазря, в одной из тех стычек, что время от времени случаются.

Крада кивнула. Она уже осматривала Леся: приподняла веко, глянула в зрачок, приложила ладонь ко лбу и к животу, проверила пульс на шее. Холод отступал, но тело было вялым, как тряпичное. Кожа и не ледяная, и не тёплая — прохладная, восковая. Не дрожал Лесь, что плохо — значит, силы на исходе.

— Напоили чем? — спросила Крада, не глядя на бабку.

— Водичкой тёплой с мёдом. Не глотает хорошо, попёрхивается.

— Лёд у него изнутри ещё не весь сошёл, — констатировала Крада. — Значит, и кровь густая, еле течёт. Надо разгонять.

Она осторожно откинула шкуры, осмотрела ступни, пальцы. Цвет был бледным, но не синим, не почерневшим — слава Мокоши, плоть ещё жива, не начала отмирать. Но кровь в жилах еле шевелилась.

— Дайте грубую, но мягкую тряпицу, — сказала Крада. — Суконную.

Взяв принесённое сукно, она села у ног Леся и начала методично, с силой растирать ему ступни, лодыжки, икры. Не до красноты, а до лёгкого порозовения и ощущения, что кожа под пальцами стала хоть немного живой. Это была тяжёлая, монотонная работа, требующая усилия.

— Ты… знаешь, что делаешь? — не выдержала бабка, видя, как внук морщится даже в забытьи.

— Батюшка учил, — коротко бросила Крада, не останавливаясь. — Кого стынь сжимает изнутри, тому кровь разгоняют, когда тело уже не ледяное. Снаружи внутрь и снизу вверх. Растирание, потом сухое тепло и тёплое питьё.

Она работала молча, сосредоточенно. Это успокаивало. Пока руки заняты делом, в голову дурные мысли не лезут.

Через какое-то время кожа на ногах порозовела по-настоящему. Дыхание Леся стало чуть глубже. Он даже проглотил, не поперхнувшись, когда Крада, закончив растирание, влила ему в уголок рта ложку медовой воды.

— Вот, — выдохнула она, отставив кружку. — Теперь положите к его ногам и по бокам мешки с тёплой, нет, горячей солью или песком. Грелками послужат. И продолжайте поить по ложке, но часто. Каждые полчаса. И это…

Батюшкины слова, произнесённые с досадой много лет назад, всплыли в памяти ясно, будто вчера: «Запомни, шальная, хоть основное: если стынь до самого нутра дошла и сердце еле бьётся — ищи Стожар. Папоротник красный, что у болот растёт. Отвар его кровь погонит. Только осторожно: переборщишь, сердце и порвётся».

Но сейчас Крада не была уверена, как этот папоротник выглядит. Знает только, что красноватый. И какой зимой у болот папоротник? Возможно, в батюшкиных запасах нашлось бы что-то подходящее, да все пожитки ее и припасы в княжьем тереме и остались. Сбегала-то налегке, когда узлы паковать?

— А, — тяжело вздохнув, махнула Крада рукой. — Хоть так, хоть этак — безнадега.

— Ты о чём? — встрепенулась бабка.

— Травка есть такая, красная, у болот растёт. Стожар называется, — пояснила Крада. — Только где ж ее взять?

— Запасливая баба всегда про чёрный день клочок лета припрячет, — вдруг слабо, но улыбнулась бабка Леся. — Велимира собирает и сушит, если что-то нужно, можно у неё спросить. Хочешь, схожу?

И точно! Как Крада могла забыть про межмеженку? Тот запах трав, что в избе стоял… Совсем дурная стала от всего, что в последние сутки навалилось.

— Не, — повертела она головой. — Я сбегаю.

Если сейчас объяснять бабке Леся, то, что она сама очень смутно представляла, получится разговор глухого с немым.

Она вновь накинула епанечку и вышла. Две соседки, о чем-то переговаривающиеся у плетня, замолчали, когда Крада ступила на тропинку. Их взгляды, острые и недобрые, впились ей в спину. Везде она чужая.

Только Крада и Волег, который тоже нигде так и не пригодился. Это их и объединяло, получалось так, что вместе они и были друг у друга. Крада ловила эти взгляды: чужачка со своей странной птицей беду принесла. Без слов висело в воздухе, гуще дыма. И никак не объяснить, что беда в их избах давно до её прихода таилась, да и Леся она спасла, а ценой чего, сама до сих пор не знала. Да и не хотела Крада ничего объяснять, пусть их, ей не привыкать. Иногда только обидно делалось на душе, но обида — не беда, тут же таяла как облачко.

Путь к избушке межмеженки лежал через всю деревню, мимо пожни, где ветер, свободный от заборов, дул ровно и зло, вытягивал из души последнее тепло, и Крада остановилась, давая ему остыть — и себе, — и повернулась лицом к реке.

Оттуда, из-за рыхлого снежного вала, тянуло тем же безжизненным холодом, что и из тела Леся, и она знала: там, подо льдом, ждал Неждан. Он не просто ждал, а болел — тоской, обидой нерождённого, жадностью к теплу, — и она, сама того не желая, подсобила ему тоску облечь в волю.

— Хорошее имя дала, — с горькой усмешкой подумала Крада. — Неждан.

Она потёрла переносицу, чувствуя, как воспоминанием о жуткой ночи наваливается сон, тяжёлый и липкий, но нет, сейчас нельзя. На другом берегу вечной Нетечи все отдохнём, когда нить судьбы оборвётся. Крада двинулась снова, уже быстрее, и впереди, на краю пожни, темнела низкая, приземистая избёнка с единственным волоковым окном, из трубы которой вился дым жидкий и серый, будто топили тут печь не дровами, а сырым мхом.

Дверь словно сама отворилась, из-под ног шмыгнул полосатый кот с надорванным ухом, от неожиданности Крада чуть споткнулась:

— Шиш тебя возьми, бешеный! — и крикнула уже в избу. — Велимира! Новости-то уже про Леся слышала?

Та, серая как тень, соткалась из воздуха на пороге закутка сеней — так бесшумно появилась.

— Слышала, — словно прошелестела. — Очень плохие новости. И колодец… Вчера к утру порозовел снег вокруг него, вроде, требы наши принял, а сегодня — опять. Льдом чёрную воду сковало. Словно к реке гонит людей, проклятую полынью насытить. Как тех овец на… И пойдут, куда же без воды? Кто-то снега стаит, а кто-то побрезгует…

Крада прошла мимо неё в горницу, не спрашиваясь. Межмеженка казалась такой напуганной, что пригласить в дом и не подумала даже.

В избе было прохладно, кажется, и печку-то Велимира толком не протопила, Крада епанечку распустила в поясе, но снимать не стала. Так и устроилась на том самом месте на лавке, где несколько дней назад уже сидела.

— Проклятой ту самую полынью называют? Где Ненашу топили, а потом сани Варфа нашли?

— Она самая, — сказала межмеженка. — Только с тех пор, как девчонку… того… полынью эту то видят, то не видят. Плохое место.

— Понятно, — Крада вздрогнула, вспомнив лёдволков вокруг тёмного, страшного. — Тут такое… — Она вздохнула. — Я, кажется, крупно дрозда дала. — Перехватив недоуменный взгляд межмеженки, пояснила. — Ошиблась шибко. И так, что не знаю, как и быть теперь. В общем…

Велимира села напротив, руки нервно затеребили бахрому на салфетке.

— Ты знала, что Зора была беременной?

— Как⁈ — вскинулась межмеженка. Новость так ее поразила, что даже лицо порозовело, стало более живым.

— А вот так. Неужели никто не знал?

— Да говорю же, сама собой, гордая жила. Гости к ней не захаживали, ну, кроме… — Велимира усмехнулась. — А зимой под зипуном живот-то разве разглядишь? Только если баба свою тяжесть с гордостью несёт. А если скрыть хочет… Но как?

— Точно не знаю, — Крада покачала головой. — Только думаю, дело было: роды Варф сам принимал, и что-то пошло не так. В общем, сгибнула Зора в родах, а мужик испугался, что наружу всё выйдет. Ну, полюбовница-то всё равно мертва, дитё не народилось, чего ему устроенную семью терять? Вот он и стопил любимую под лёд. А дитё… Оно прямо в брюхе и замерзло. Не знаю, как эта нечисть называется, в которую нерождённый обернулся, не сталкивалась никогда с таким. А только это не отец Варьку в полынью зовёт. Этот… Братец мальчишку моровками и лёдволками кружит, чтобы тот добровольно ему сдался. Сам захотел. И Лесь пропал, так как между лёдволком и Варькой встрял…

— А ты откуда знаешь? — вскинулась Велимира. — С чего такая умная?

— Видела, — кивнула Крада. — Сегодня ночью, когда пошла за Варькой к той самой полынье. И говорила с… тем. С нерождённым. А ещё… Я ему имя дала, думала обхитрить: имя взамен брата. Только он дар мой принял, а Варьку не отпустил. Вот такие дела. Сказал ждать самой длинной ночи.

Велимира несколько минут вообще ничего не могла произнести. Потом голос прорезался, хрипловатый, натужный:

— Ты, конечно… Но и я хороша. Не поняла, не разгадала, на Варфа межу ставила. Да хотя… Если бы и поняла, какой прок? Ставится-то на кости, а какие кости у нерождённого? Не знаю, Крада… Что же делать нам? Нам всем?

— Варьку посторожит мой кречет, Волег. Сейчас — Лесь. Я, вообще-то, не сказки сказывать пришла, это между прочим. У тебя трав много, мне нужна…