Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 27)

— Осерчала, — сухо констатировала Крада, потирая запястье, где ещё виднелись красные полосы от пальцев Леся. — Да только на бредового как осерчаешь? Сам не свой был. Теперь, гляди, проспится — и ничего помнить не будет.

Бабка снова закивала, уже активнее, с растущим пониманием.

— Ничего, ничего… Главное — жив. А дурость… она лечится. Щас я его, живчика, переодену.

— Ладно, — сказала Крада, с трудом поднимаясь. — Вы тут оставайтесь пока, а мне по делам нужно. К вечеру загляну, а если что случится, так вы мальчишку Митрича к Людве пришлите.

Бабка уже сноровисто развязывала узлы свертка, который она принесла с собой, доставала чистое исподнее, рубаху-черницу, холщовые портки. В соседней горнице слышались негромкие разговоры, недовольная незванными гостями хозяйка Митрича бухтела, громыхая горшками. В комнату с печью, где лежал больной, видимо, заходить не решалась.

— А может, — Крада покосилась на дверь, — к вечеру Леся уже и домой перенесём. Если хуже не станет. Хватит ему тут… гостевать.

Бабка обрадовалась:

— А то ж! Дома-то всяко лучше, и мне туда-сюда не бегать.

Крада кивнула и вышла в сени, а оттуда на крыльцо. Холодный утренний воздух ударил в лицо, прочищая остатки тяжёлого сна и того липкого, чуждого жара, что исходил от Леся. Она сделала глубокий вдох, ожидая привычного короткого, металлического щелчка клюва сверху. Тихо.

Медленно обвела взглядом двор: пустой плетень, слепые окна амбара, снег на крыше, нетронутый ни когтем, ни тенью.

— Волег? — позвала она, уже не ожидая ответа, а просто чтобы нарушить эту тишину.

Он всегда пропадал ранним утром на охоте, но сегодня почему-то сердце тревожно сжалось. Крада не видела его… Да со вчерашнего утра и не видела. Как сидели во дворе у Людвы, прижавшись друг к дружке, так и не появлялся больше. Может, и в самом деле, улетел ждать ее у Риты? Да ну, он бы дал понять. Не выходили из головы мужики, которые вчера решили его словить и наказать… Конечно, где им эту птицу поймать, да только на душе как-то…

Крада спустилась с крыльца и замерла посреди двора, вдруг ощутив жуткое неожиданное одиночество. Эта деревня, эти избы, люди, которые постоянно подчеркивали, что она чужая, — всё это было не её. Она сказала давеча кому-то в сердцах: «Считайте, что сейчас я — сирота, во всем мире только я и мой кречет». Она и он, её кречет-некречет Волег, который никогда не оставлял одну надолго. Даже если злился, обижался, даже когда исчез перед Городищем, даже когда навсегда остался запертым в теле птицы — он всегда возвращался. Чтобы сидеть рядом, тянуть её за рукав клювом или просто молча наблюдать, деля с ней это бесконечное ожидание чего-то.

А сейчас тишина. Та самая, которую Крада не осознавала с тех пор, как нашла в охотничьей яме умирающего юношу. Ей стало вдруг жутковато, и девушка срочно принялась гнать чёрные тревожные мысли. Поохотится и вернётся, что это с ней? Да наверняка Волег уже сидит в избе Людвы, недовольно ероша перья, возмущённый её ночевкой возле ненавистного ему Леся.

Но у Людвы Волега тоже не оказалось. Хозяйка, как всегда суетящаяся у печки, не оборачиваясь, кинула:

— Как там Лесь? — она ловко поддела рогачом большой горшок, вытянула его из чрева печи, бухнула на шесток.

— Живой, — сказала Крада. — Кажись, оттаивает. Думаю, обойдётся. А кречет мой сегодня не возвращался?

— Не видела, — покачала головой Людва. — Как ты ушла к Митричам, он пару кругов над двором сделал, да и улетел по каким-то своим делам. Хорошо бы, если Лесь поправился. И ведь молодец какой, Варьку моего спас! Я ему теперь по гроб жизни обязана.

— А Варька где?

— Во двор снега натопить отправила, — ответила Людва. — Что ж, ему теперь и из дома из-за этих волков не выйти? Да и… У мельника собаку прямо у крыльца в будке приморозило, если к самой избе подобрался, так и в дом рано или поздно зайдёт…

Она горько скривилась и махнула рукой.

— Людва, — Крада села за стол, не скинув епанечки, сжала кулаки. — Если ты честно мне не расскажешь всё, что знаешь о пропаже Варфа, беда Варьку не минует.

Людва охнула, безвольно опустилась на стул, глаза забегали, и Крада поняла — что-то знала хозяйка. Точно знала.

— Ты знала о том, что Зора была беременной?

— Стыд-то какой, — Людва закрыла лицо руками.

— Так знала? — Крада усилила нажим.

— Пока не… — призналась хозяйка, с трудом подбирая слова. — Пока он сам не сказал. Уже после…

— Что и когда он сказал?

— После пропажи Зоры сам не свой ходил, я рассказывала уже. А потом… Ночью мне в ноги бухнулся, признался во всем. И что полюбовница его разрешиться не смогла, и что испугался — тело под лёд опустил. В ту самую полынью, которая не всем показывается. А он, понимаешь, увидел… Таила я, да. Ну пойми, для Варьки лучше — отец гулящий с полюбовницей сбежал, чем… И убийцей не назовёшь, и убийцей тоже неправильно.

— Варьку не отец зовёт, — сказала Крада. — Плод нерождённый.

Она говорила жёстко, но и Людва, покрывающая беспутного мужа, который стал хоть невольным, но убийцей, не заслуживала ничего другого. Она сидела, сгорбившись, руки всё ещё закрывали лицо, но плечи перестали трястись.

— И что теперь? — её голос прозвучал приглушённо из-под ладоней. — Зачем ему Варька? Со злобы? Почему… Оно Варьку хочет забрать?

— Забирать не придётся, если сам пойдёт, — холодно констатировала Крада. — А он идёт. Братик Варьку зовёт поиграть на веки вечные. И Лесь через это пострадал.

Она ждала, что хозяйка будет оправдываться, кричать, молить. Но Людва лишь бессильно опустила руки на колени. Вся её оборона пала за одно мгновение.

— Я знала, — прошептала она, глядя в стол. — Не про дитя… Но чувствовала, что дело нечисто. Не в Варфе дело… А теперь…

Крада вздохнула.

— Раньше нужно было Велимире сказать… Когда бы время еще оставалось, она зазря бы силу на межу от Варфа не тратила, может, и придумала бы, коли знала. Да что ж теперь-то об этом? Прошло, не догонишь. Я подумаю, а ты… А может, это ты Зору… — осенило девушку. — Из ревности?

Людва лишь бессильно помотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова. Она смотрела на Краду пустыми, испуганными глазами.

В голове у девушки крутилось «младенец», «плод», «какие кости»…

— Шиш поганый, — выругалась она, подскочив. — А повитуха в деревне есть?

Наткнувшись на непонимание в глазах Людвы, торопливо добавила:

— Ну, тебе кто-то помогал, когда от бремени решалась?

— Так Лима, — кивнула Людва, все ещё ничего не понимая. Резкое движение Крады, кажется, даже её успокоило, по крайней мере, вывело из тупого ступора.

— И где она живёт?

— Так недалеко как раз от Митричей, дом с красной крышей. А тебе зачем?

— Кости, — выпалила Крада. — Ну она должна же знать, где у нерожденных младенцев…

Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Варька — раскрасневшийся, задыхающийся, с выпученными глазами. Всякий раз, когда он вот так вваливался, следом шли очень большие неприятности, поэтому у Крады заранее заныло сердце. И не зря.

— Волег… — с трудом выдохнул Варька.

— Что⁈ — сердце и вовсе, словно в яму ухнуло.

— Ярем видел… Сеть… Ловцы.

— Его поймали ловцы? — ахнула Людва.

— Куций Козь сдал. Тот, что орал больше всех во дворе у Митричей, — мальчик чуть отдышался и говорил теперь хоть и сбивчиво, но уже более внятно. — Они за Вороньим Граем в ложбине остановились, Ярем выследил.

— Вот же! — Крада рванулась к двери, но Людва окликнула:

— Стой! Куда ты⁈ К этим ловцам… — Она понизила голос, бросив взгляд на дверь, будто они могли услышать. — Их и в деревню-то не пускают. Своими меж себя живут. Говорят, в их сетях путается не только птица и зверь лесной. Будто и девку одну из-под Ванежек год назад к ним занесло, да так и не вернулась. Без следа. Из-за птицы себя погубишь.

— Да не птица он, — выкрикнула в сердцах Крада. — Человек!

— Зачарован⁈ — Людва ахнула. — Не может…

— Видишь, может! Ай, — Крада только махнула рукой, так как объяснять сейчас было некогда. — Да и не будь он не простой птицей… — Она на миг запнулась, но тут же выпрямилась, глядя прямо в глаза Людве. — Он товарищ мне, поняла? Я своих не бросаю.

— А ты куда? — В спину уже полетели слова хозяйки.

— Тропку покажу, — взвизгнул Варька. — Покажу и обратно.

Глава 14

Присядь, бачка, чижи летят

Шли долго, солнце, уже мутное и тяжёлое, висело низко, и свет его выедал синеватые провалы в снегу, словно лизал ленивым языком древнюю, спящую под настом гниль. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег оседает на ветках. Воздух звенел от холода, но не привычным хрустальным звоном, а гулом, идущим из-под земли, из самых оцепеневших недр. Варька двигался как тень, бесшумно, указывая путь лишь кивком головы и расширенными от ярости глазами.

— Назад иди, — шикнула на него Крада, — указал, куда нужно, и домой! Матери же обещал!

— А ты дальше сама не сможешь, — заупрямился мальчишка. — Я покажу, и сразу обратно.

Они подошли к краю небольшой прогалины, ветви ежевики царапали рукава, оставляя тонкие нити паутины на коже. За буреломом тянулся запах: дым гнилого дерева, кислый пот, а под ним — железный привкус крови. Варька втянул воздух, его пальцы впились в её локоть.

— Тихо, — шепнула Крада, не отрывая взгляда от лагеря.