Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 10)

— Люди стали шептаться: «Нечистая. Лесная. Надо бы…». Невзлюбили — и за красоту, и за кроткий нрав. Считается у нас: кто молчит, тот либо глуп, либо хитер, либо выше других себя мнит. Но Разум к ней сначала хорошо относился, защищал даже.

Бабка помолчала, собирая слова в горсть, как камни.

— А через месяц заметили, что под глазами приблудившейся девочки синяки появляются. И Разум ходил сам не свой, злой, как цепной пёс. А когда уже лицо ее все побоями покрылось, люди решили разобраться, что с безмолвной найденкой происходит. Тогда Разум вышел на сход и сказал: «Правы вы оказались, люди добрые. Нечисть в дом мой затесалась. Надо её… проучить, чтобы другим неповадно». И убедил же, впрочем, там много говорить и не пришлось, странная она была, в самом деле. Разум и сказал, что знает, как её «очистить». Мол, вода ледяная да заговоры старинные. Повёл толпу к проруби. Сам. И держал её, когда другие… — бабка замолчала, сглотнув, — … когда другие совершали то, о чём и вспоминать-то страшно. Чтобы все видели, что это он, Разум, главный в этом деле, и ни у кого сомнений не осталось.

— Она… эта девушка? — Крада почувствовала тошнотворный комок в желудке.

— Погибла, конечно, — сказала бабка Леся. — Как бы выжила после такого? Бросили ее там, Разум никому подойти не дал. Тела потом у проруби не нашли. Я и боялась, и жалела, мы с живым тогда еще дедом утром тихонько пошли посмотреть, вдруг еще можно как-то помочь, да где там — по всей реке такие трещины разнеслись, никто соваться и не стал. А потом началось… Сначала кто-то видел, как волки странные в проруби той купались, которая не затягивалась никак даже в самые сильные морозы. Птицы стали мерзнуть на лету, падали как тот град. Страшный град — из мертвых, заиндевевших насквозь птиц. И так — три зимы подряд. Псов Разум держал, все в одночасье в ледяные статуи превратились. Вышел он однажды — босой по снегу, в одной рубахе-чернице, на колени перед народом бухнулся. Морок попутал, говорит. Каялся, что хотел девочку бессловесную снасильничать, а потом — грех прикрыть. Да что там каяться, все и так видели. Не прощение просил, а спасения. От того холода, что из проруби пошел и за ним по пятам ходил. — Бабка выдохнула, и в её глазах стоял не страх, а усталое знание. — На третий день нашли его у той же проруби. Сидел, обняв колени, и смотрел в черную воду. Замёрзший. Не как человек замерзает — с синевой, со страданием. А белый. Прозрачный, будто изо льда вырезанный. И лицо… не от боли. От ужаса. От того, что увидел в воде перед концом.

В избе стало тихо-тихо. Даже печь будто не трещала.

— А потом… — бабка продолжила уже ровнее, — потом прорубь та самая наконец затянулась льдом. И морок пошёл на убыль. Птицы перестали падать, волки ушли. Река весной разлилась бурно, всё снесла. Удобно получилось. Все вздохнули, будто гнойник лопнул. Только вот…

Она замолчала, её пальцы побарабанили по краю стола.

— Только вот, оказалось, стыд тот никуда не делся. Он в землю тут впился. И ждёт. Ждёт, когда в деревне снова наберётся достаточно тёмного да тихого, чтобы прорваться наружу. Сейчас вот началось, и думаю, пока не станет ясно, кто зло салфеточкой прикрыл, ничего не закончится. Так же как и тогда, сперва по мелочи — птица мёрзлая, пёс. Потом, глядишь, и до людей очередь дойдёт.

— Да кто, ба? — подал наконец голос Лесь. — Кто прикрывает зло?

— Я-то откуда знаю? — вздохнула бабка. — На то оно, зло, и тайное, пока содеявший не повиниться, ничего не изменится. И что нас ждет — никому не известно. В третью зиму тогда лёдволки уже по деревне спокойно, не таясь ходили. Среди бела дня брали любую жертву, какую только хотели. И понимаете, вокруг Разума люди гибли, все ближе к нему круг смыкался, а самого не трогали. Мысль у меня такая: оставляли надежду исправить.

— Волки оставляли? — переспросила Крада.

— Нет, — покачала головой бабка Леся. — Эти твари, пусть и нечисть, да все равно — зверьё, оно и есть зверьё. За ними кто-то стоит, они ему служат.

— Да кому же? — опять не выдержал Лесь

— Тому, кто укорачивает жизнь, нереальному холоду. Он медлительный, но упрямый. Он и даёт шанс, чтобы виновный сам себя выдал. Дрогнул. Покаялся. Или… чтоб его страх, как тот синяк у Ненаши, стал виден всем. А если не дрогнет — тогда берёт подряд, без разбора. Потому что если грех общий, то и расплата — одна на всех.

Она замолчала, давая словам осесть. Потом отложила гребень и вытерла руки о тряпицу, оставляя на ней разноцветные разводы.

— Вот и сидите теперь с этой думой. И смотрите в оба, в самую тёмную ночь года Он выходит из подземного мира. Деревья трескаются от мороза, реки сковывает чёрный лёд, а в воздухе слышны вздохи мёртвых. Тот, кто выйдет в эту ночь наружу, может увидеть тени предков, бредущих по снегам; стаи волков с глазами, горящими синим огнём и его самого — высокого старика в чёрной шубе, с посохом, от удара которого замерзает всё живое.

— А ты откуда знаешь? — спросила Крада. — Сама встречала?

Бабка Леся загадочно покачала головой:

— Мы не первые и не последние, кто живет на этой земле, люди такое передают друг другу шепотом, на ухо. Никогда не забывается, хотя громко и не кричится. А теперь идите, мне с этой красотой своей ещё полчаса возиться. Если уж и придет он за мной, не хочу страшной старухой на тот свет отправиться. Говорят, что он уводит тех, кто потерял путь в свой дворец из голубого льда за северным ветром и превращает их в ледяные статуи, которые плачут инеем. Там стены украшены замёрзшими криками, трон сделан из заснеженных скелетов, а слуги — духи метелей, шепчущие имена тех, кому суждено замёрзнуть в эту зиму. Если мне и придётся стать вечной ледяной статуей, то не с седыми же космами.

Бабка снова повернулась к своему отражению в полированном металле, к прядям цвета ржавчины, меди и золота, будто всё, что она сейчас сказала, было менее важно, чем точный оттенок у корней.

— Ба, ты чего? — оторопело пробормотал Лесь. — Куда собралась-то?

Та обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение.

— А? Никуда. На печке сидеть. Но случись что, готовой быть надо. Мало ли. — Она ткнула гребнем в сторону двери. — Теперь марш, не мешайте. Краска сохнет.

Она снова отвернулась, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Лесь, побледневший, почти вытолкал Краду в сени.

Глава 5

Дядюшка сыт, так и племянник кости гложет

Мороз ударил в лицо, будто по щекам хлопнули с размаху мокрым полотенцем. Лесь замер у крыльца, упёршись кулаками в бока, и его спина была напряжена, как тетива. Дыхание вырывалось клубами пара, неровно, сердито.

Крада вышла следом, прикрывая дверь. Тишина после бабкиного рассказа звенела в ушах.

— Ну и? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Весело было слушать?

— Не очень, — сухо ответила Крада. — По мне, лучше бы это Морок, иначе понятия не имею, что делать.

— А я вот думаю, — Лесь резко обернулся. Ввалившиеся внезапно глаза горели злостью, но не только на Краду. Парень злился, потому что боялся, а она просто рядом оказалась. — Не брешет ли бабка? Раньше-то она об этом не говорила, о девушке не рассказывала. Не придумала ли специально тебе сказку пострашнее?

— Для чего?

— Чтобы напугалась и убралась отсюда! — Резкий крик сменился усталостью, но не той, что от мыщ, а душевной, сердце терзающей. — Вот же… Эта история… Её теперь не выкинешь из головы. Про Разума, про… про то, что у проруби делали.

Лесь отвернулся, с силой провёл рукой по лицу, будто стирал налипшую грязь.

— Зачем она это рассказала? — прошептал он уже скорее сам себе. — Раньше хоть можно было делать вид, что просто зима лютая. А теперь… «Салфеточкой прикрыл». Как с этим жить-то? В каждой избе лихо подозревать?

— Может, для того и рассказала, — пояснила Крада, — чтобы не делали вид, а кто-нибудь начал искать причину, пока не стало как тогда.

Лесь фыркнул, но уже без злости. С отчаянием.

— Искать кого? Может, меня? — Он горько усмехнулся. — Брат на границе пропал, а вдруг я его продал, а теперь молчу? Так, что ли, искать? Каждого допрашивать?

— Нет, — покачала головой Крада. — Замечать того, кому больше всех страшно. Твоя бабка сказала, холод находит таких первыми.

Они помолчали. Где-то за деревней каркнула ворона. Звук был сухой, ледяной.

— И что? — спросил Лесь уже просто устало. — Пойдём по избам, в глаза смотреть, кто побледнее?

— Начнём с того, кто уже потерял, — сказала Крада. — Твоей же подружки. Её пса первым холод взял, так? Или вторым? Может, неспроста.

Лесь нахмурился, что-то быстро соображая.

— Таську? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение. — Да она… Она просто девка. Сиротой росла. Какая у неё тайна?

— А может, тайна не её, а рядом с ней, — настаивала Крада. — Не потому что она виновата, пёс погиб, а Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат. О ком в Бухтелках шепчутся, но сразу замолкают, как только он появится?

— Знаешь, — сказал Лесь, глядя прямо в глаза. — Я не буду ходить по избам, пытая, какие у кого срамные секреты. Это ты тут чужая, сегодня сказки бабкины слушаешь, а завтра — поминай как звали. Как та самая… Ненаша. Ты нашу беду просто обойти сможешь, и обо всем забудешь, только дым из труб Бухтелок скроется за косогором.