Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 11)

У Крады опять заныло сердце при упоминании о странной девушке. Словно та, как и княгиня Мстислава, мама, которую Крада никогда не видела, проглотила осеннюю стыть. Темную сущность, высасывающую всю память из несчастного человека, глотнувшего погибели со свежим лесным воздухом. Очень уж похоже было.

— Может, притопишь меня в проруби, как Ненашу? — прищурилась, не удержавшись, Крада. — У вас же тут, я погляжу, разговор короткий.

— Не придётся, — сказал он тихо. — Холод сам разберётся. Он своих найдёт. А ты… Ты даже этому холоду не своя. Пришла, увидела замёрзшего пса, и тебе интересно. А для нас это жизнь. Гнилая, кривая, но наша, и мы её как-то живём. Как умеем — молчанием, ложью, сплетнями, поступками погаными, но живём. А ты своим интересом можешь всё это обрушить. Потом уйдешь, а нам оставаться пусть и без лёдволков, но с поднятыми со дна тайнами. Не знаю, что и хуже.

Лесь развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. И он, шиш побери, в чем-то прав. Крада чужая, и её правое дело могло оказаться ядом для тех, кого вроде бы хотела спасти. Она тяжело вздохнула, потому что лезть не в свое дело было ей далеко не впервой. О чем тут же напомнил Волег, спикировавший откуда-то на ее плечо. Крада пошатнулась от неожиданности, но на ногах устояла, так быстро тело за это время приспособилось к внезапности и тяжести кречета.

Когти впились в толстую ткань её епанечки, ощутимо, но не больно — привычно. Она машинально провела пальцем по его пёстрой грудке. Кречет лишь глухо клекотнул, будто и вправду прочитал её мысли, и клювом поправил сбившееся перо на крыле.

— Молчи, ладно, — на всякий случай предупредила она Волега, который явно всё слышал.

Конечно, кречет промолчал. Только наклонил голову, сверкнув желтым глазом.

— Вот что они себе думают, — первой безмолвие нарушила, без всякого сомнения, Крада. Она вообще долго язык за зубами держать не могла, особенно когда распирало так, как сейчас. — Случилось что-то, важное ведь случилось, а память об этом хранит одна бабка во всей селитьбе, и ее, честно говоря, кажется, больше волнует, насколько красивой она попадёт в царство кощее…

Крада фыркнула.

— Волосы красит… А что на самом деле случилось, а что она придумала — поди разбери. И никого, кто бы мог кощевать, а потом распутывать ведания, во всей округе днём с огнём не найдёшь. Да что там, у нас в Капи, говорят, последний кощун умер лет пятьдесят назад. А ты, Волег…

Она остановилась, покачала укоризненно головой:

— Рита сказала, родился финистом небывалой силы, кощуном, а ведь даже грамоте учиться не стал. А сколько полезного мог бы людям принести… Чтобы не бабки с гребнями сквозь дырявую память события и их значения просеивали, а те, кто и в самом деле знает, умеет и…

Волег недовольно сорвался в небо, не нравились ему нравоучения Крады, хоть и права она была. А может, не нравились, потому что права. Далеко не улетел, кружил светлым камешком, но ближе не спускался. Не хотел Волег правду истинную про себя слушать.

Двор был пуст и тих в послеобеденной серой мгле. Света почти не прибавилось с утра. Дым из трубы вился лениво. Крада уже потянулась к скобе, как нога наткнулась на что-то твёрдое и неправильной формы, лежащее прямо на нижней ступеньке крыльца.

Девушка нахмурилась, отступила на шаг, присмотрелась.

— Вот тебе и на, — сказала она тихо, без особого удивления. — И тебя прихватило.

Это была ворона. Большая, с чёрными перьями, которые в тусклом свете отливали синевой. Она лежала на боку: крыло неестественно вывернуто, клюв приоткрыт. И вся — от гладкой макушки до когтей — была покрыта ровным, блестящим слоем прозрачного льда. Не инеем, а именно льдом, будто её окунули в воду и вынули на трескучем морозе. Глаза, чёрные, остекленевшие, смотрели куда-то мимо Крады, в пустоту за забором.

Из дома тянуло жарёнкой: золотистыми ломтиками картохи, плавающими в жёлтом масле. Слышались теплые, неторопливые голоса — по-доброму бурчащий Людвы и больше по привычке огрызающийся Варькин. Мирно вечерело, хотя было совсем не поздно, но день становился всё короче. Сумерки окутывали ватным снегом и дымкой, что вились изо труб. Пусть этот вечер будет тихим.

Над головой резко и тревожно захлопали крылья. Волег сел на забор, вытянул шею к ледяной птице, раскрыл клюв и издал негромкий, хриплый звук — не клёкот, а скорее предостерегающее шипение. Перья на загривке приподнялись.

— Знаю, — прошептала Крада. — Не своё. Чужой холод. И не волки, так? Как волки, пусть даже и волшебные, птиц в небе на лету морозят? Про крылья-то бабка Леся не говорила. А кто тогда с птицами-то так…

Кречет резко дёрнул головой, его жёлтый глаз поймал её взгляд и на миг замер, будто проверяя, поняла ли она. Потом недовольно взлетел обратно на крышу, но теперь сидел не расслабленно, а словно страж, оглядывая двор и лес за забором. Его жёлтый глаз смотрел на ледышку в её руках, будто спрашивал: «И что теперь?»

— Что, что, — отозвалась Крада, окидывая взглядом двор. — Уберём, а то Людва сейчас выйдет, и наступит нам вместо ужина балаган с причитаниями. А я жареной картохи сто лет не ела. Пусть еще хоть один вечер будет тихим, а?

Она оглянулась и наклонилась, осторожно приподняв ледяную птицу за крыло. Прикосновение было таким, будто она схватила сосульку — холод прожигал рукавицу и впивался в пальцы. Ворона оказалась неожиданно тяжёлой для своего размера, будто внутри тоже был сплошной лёд.

Взгляд упал на покосившуюся дровницу у дальней стены забора. Под ней намело сугробов, только узкая натоптанная тропиночка серела в их нетронутой белизне. Идеально.

Держа ледяной комок чуть на отлете за спекшееся смертельным инеем крыло, Крада быстро пересекла двор. Ноги проваливались в снег по колено. Под низким навесом дровяницы девушка выкопала ямку в дальнем углу под самыми трухлявыми поленьями, положила в нее несчастную птицу. Старательно разровняла снег.

Выпрямилась, посмотрела на дверь избы. Оттуда доносился приглушённый стук — Людва, видимо, все еще возилась у печи.

Крада стряхнула с рукавов снег и пошла к дому. Пальцы под рукавицей всё ещё ныли от ледяного ожога.

— Никак ладонь отморозила? — Людва с порога заметила, что Крада потирает кисть, непроизвольно морщась. — Небось, рукавицу надолго сняла?

— Ага, — шмыгнула она носом. — В снежки играли с Лесем.

— Чего⁈ — из-за печки высунулся любопытный нос Варьки. — Вы же взрослые…

Он фыркнул почти негодующе.

— Это была не игра, а война, — уточнила Крада. — Выясняли, кто кому чего должен.

— И кто же? — не унимался Варька.

— Никто, — Крада повесила епаченьку на гвоздь. — Остались при своих. Только вот руки, похоже, проиграла. У вас тут, — демонстративно повела носом, — пахнет так, что с ног сшибает.

Людва засмеялась, поставила на стол глиняную глубокую миску с расписными, чуть кривобокими петухами. Горкой дымилась картоха, щедро приправленная кольцами зажаристого лука. С морозца-то вот это всё — самое то. Хорошо, что решила про ворону не рассказывать.

— Посуда у вас тут интересная, — Крада вонзила ложку в самую середину горки. — Кто расписывает?

— Батя, — рассеянно сказал Варька, тоже устремив свою ложку в жаренку. — Когда еще…

И тут же осекся, насупился.

— Вернется он, — сказала твердо Людва, прерывая вдруг упавшее напряжение.

— А говорят… — буркнул Варька.

— Вот вернется, тогда и посмотрим, кто что говорил, — хозяйка отвернулась, уставилась в черное окно, расцвеченное морозными узорами.

— Ага, — уже довольно шмыгнул носом Варька. — Вернется и всем сплетникам покажет.

Крада съела первую ложку так быстро, что обожглась, и смущённо зашипела, пытаясь охладить дыхание.

— Не торопись, — усмехнулась Людва, но в голосе её звучало одобрение. — Всем хватит.

— А у вас, откуда вы там… там, где вы жили, — начал Варька, тщательно подбирая слова, — картоху так же жарят? С луком?

— Варька! — голос Людвы прозвучал щелчком кнута. — Ешь да не разговаривай. Неучтиво гостя допрашивать. Чего вынюхиваешь, как пес тайгу?

Наступило короткое, неловкое молчание. Зазвенели ложки о глиняные края мисок.

— А батя ваш… — продолжила Крада. И в самом деле, что случилось с отцом Варьки?

— По прошлой зиме поехал за дровами и не вернулся, — пояснила Людва. — Сани его нашли, но вокруг ни крови, ни чего еще. Ежели бы зверь какой или разбойники, то кровь бы была, или сани угнали. А так…

— И где же…

— Мало ли, — оборвала Людва Краду. — У мужчин всякие бывают обстоятельства. Дела какие. Не слушай никого, — повернулась она к Варьке. — Батька твой — солдат, войну прошел, в ратном бою никто его не победил, чего бы ему в мирной деревне пропадать почём зря?

Доедали уже молча, каждый думал о своём. А Крада так столько всего пыталась разложить по полочкам в голове, что к концу ужина просто выдохлась. Заснула она сразу, как привалилась к стенке на своей лавке, но сон был чуткий и беспокойный.

Разбудил её не свет и не шум, а ощущение пристального взгляда. Открыла глаза — над ней стояла Людва, уперев руки в бока.

— Ну что, красавица, — сказала хозяйка без всяких предисловий. — Отсыпаться с дороги закончили? Пора делом заняться.

Крада, ещё не вполне придя в себя, попыталась что-то промычать, но Людва уже развернулась и пошла к столу, бросив через плечо:

— Вставай да мойся. Хлеб ставить будем.