Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 12)

Так и началось утро с того, чего Крада при первой же возможности избегала.

Людва, узнав, что Крада к своим семнадцати годам в хозяйстве не больно искушена, охала, ахала и даже неприкрыто осуждала. Но осуждением того порядка, который тут же направлялся в горячее желание научить, вразумить и пристроить. Видимо, гостьей быть уже время вышло, пора вписываться в деревенский быт. И то правда, плату за постой Крада внесла, но тут не виталище, чтобы с тебя управники делами пылинки сдували.

Именно так Крада оказалась у широкого дубового стола, зажатая между горячей печью и Людвой, которая совала ей в руки решето с мукой.

— Просеивай, касатка, не ленись, — наставляла хозяйка, сама раскатывая тесто так лихо, что тотчас же взбивала вокруг себя целое облако мучной пыли. — Воздуху пирогу подбавим, чтоб пышный был, не как пустельские опорки.

— Чего? — не поняла Крада.

— Да деревня у нас по соседству — Пустелька называется, там с тестом всегда была просто беда. Если не хочешь пустельской бабой безрукой прослыть, учись, давай, пока есть у кого.

Крада хоть и досадуя внутри, но послушно взяла решето. Тонкая струйка посыпалась на доску, образуя аккуратный холмик, больше похожий на заснеженную курганную вершину, чем на основу для пирога.

— У тебя, девка, точно руки не для этой работы, — констатировала Людва, глядя на её запачканные мукой пальцы. — Сказывай, чем дома-то занималась? Пряла? Ткала?

Крада задумалась на секунду. Не стоит говорить в Приграничье, что она бывшая жрица Капи, с позором выставленная из храма. А как по другому объяснить, с какой стати в селитьбе с неё пылинки сдували, готовя к требе, жертвенному служению?

— Ходила много, — честно сказала она, сдувая с кончика носа белую пыль. — По лесам. Смотрела.

Людва фыркнула, словно это было не занятие, а баловство.

— Ну, смотреть мы все мастера. А пирог за нас никто не испечёт. Дальше, красавица, учись: яблочко бери, да не так, эх ты!

Крада сжала яблоко, и тонкая кожица тут же лопнула, брызнув соком.

— Ты его ласково, — вздохнула Людва, забирая плод и показывая плавные, точные движения ножа. — Оно же живое, сок в нём — душа. Ты его с любовью, а не как врага на плахе.

Это было ново. Крада знала, что всё живое имеет душу-дыханье, но чтобы к яблоку с любовью… Она попробовала снова, стараясь повторять плавные движения Людвы. Получалось криво, ломтики выходили то толщиной в палец, то тонкие, почти прозрачные. Но Людва кивала одобрительно.

— Вот, вот, уже лучше. Чай, не боги горшки обжигают.

Терпкая сладость яблок, смешавшись с душистым дымком печной жаренины и ароматом сдобного теста, заполнила избу тёплым, съедобным облаком. Когда пирог, уже щедро смазанный желтком и посыпанный сахарным песком, отправился в жаркую печную пасть, Людва вытерла руки о фартук и с удовлетворением оглядела работу.

— Ничего, сноровка придёт. Главное — начало. А то что ж это за баба такая, ежели пирога испечь не может? — она бросила на Краду оценивающий взгляд, в котором вдруг проглянула не только суровая практичность, но и смутное понимание. — Ты уж не обижайся. У каждого своя стёжка в жизни. Кому — яблоки чистить, а кому… — она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал снежный, безмолвный лес, — … ходить, смотреть.

Крада хотела что-то ответить, но в этот миг дверь в сени с треском распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха. На порог, запыхавшись, влетел Варька. Лицо его горело от быстрого бега и возбуждения, глаза блестели.

— Мам! Там у колодца! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Вся деревня сбежалась! Вода чёрная пошла!

Людва замерла с тряпкой в руке. Её хозяйственная деловитость мгновенно испарилась, сменившись такой же животной тревогой.

— Чего выдумываешь? Как чёрная? — резко спросила она.

— Не выдумываю! Все уже там! Весь сход! — Варька топнул ногой. — Идёт снизу, из самой глубины, чёрная, густая, и… и воняет!

— Чем воняет? — спросила Крада, вставая.

Первым делом она обрадовалась, что какой-то непорядок позволит ей улизнуть от ненавистного занятия, но постепенно здравый смысл начинал пробиваться сквозь детские радостные отмазки. Колодец с чистой водой. Единственный в деревне, насколько она успела узнать.

Варька оживился ещё больше, получив нового слушателя.

— Затхлостью! Как в заброшенном погребе! А мужики баграми щупают — говорят, лёд внутри синий, а под ним эта жижа! Бабы орут, что конец света! — Он тараторил почти с восторгом, как будто речь шла о захватывающем представлении. — Как на той старой проруби, где когда-то нечисть топили.

— Цыц! — рявкнула Людва, но было поздно. Слова уже вылетели.

Она стояла, сжав кулаки, глядя в окно. Лицо её стало не просто строгим, а отстранённым, будто она видела не снег во дворе, а что-то другое.

— Идём, — коротко бросила Людва Краде, уже натягивая свой тулуп. — И ты, — кивнула Варьке, но без обычной материнской резкости. — Пойдём. Там… Там теперь всем идти надо.

Глава 6

Где вода, там и беда

Мороз стоял ровный, без злобы, и от этого казался ещё крепче: дыхание не рвалось, а ложилось перед лицом плотным облаком, и звуки глохли, словно кто-то кутал их в вату.

Лёд взялся за ночь толстый, непрозрачный, с мутными наплывами по краям. Под ним что-то жило — это чувствовалось не мёртвой тишиной, а тяжёлым ожиданием затаившегося зверя.

Из чёрной пасти колодца поднимали не воду. Поднимали саму зиму, густую, сизую, отдающую на ладонях липким холодом даже сквозь рукавицы. Багры входили с хрустом, и каждый удар в ладони отдавался не болью, а глухой усталостью.

Крада встала в цепь, не спрашивая. Выбрала самое тяжёлое место около заледеневшей ямы, куда вываливали добытое. От неё требовалось одно: принимать ведро, тащить, освобождать и подавать назад. Казалось бы, пустое. Но после пятого ведра руки гудели, а после десятого отваливалась спина.

Несмотря на общее напряжение, Крада чувствовала на себе взгляды — не враждебные, а оценивающие, любопытные. Кто-то из парней ухмыльнулся, увидев, как она поскальзывается на обледенелом насте, но смешок тут же заглох под тяжёлым взглядом старшей женщины.

Через час пальцы начали неметь и колоться, будто в рукавицы насыпали иголок. Крада пыталась согревать их дыханием, засовывая кулаки под мышку, но пар тут же оседал инеем на сырой шерсти, лишь добавляя влажного холода.

— Ты бы передохнула, сменилась, — пробормотала, проходя мимо, тётка в огромном цветастом платке. В её голосе слышалась не столько забота, сколько практичный совет хозяйки, берегущей рабочие руки. — Негоже так рвать жилы. С непривычки завтра ни рук, ни ног не почувствуешь.

— Я как все, — коротко ответила Крада, лишь на миг прервавшись, чтобы растереть ладони.

Дальше работали молча. Только скрежет багров о камень да тяжёлое дыхание. Женщины менялись, подростки кряхтели, мужики внизу, в колодце, орали иногда: «Тащи!» или «Обрыв!», и тогда все замирали, слушая, как где-то в глубине льдина срывается и падает обратно в темноту. Парни по очереди, сменяясь, лезли в черную бездну.

Лесь вылез на свет около полудня. Лицо серое, ресницы в сосульках. Он посмотрел на работу цепки — увидел Краду мельком, и глаза его сузились. Прошёл мимо, сел прямо на снег, стал растирать руки, которые не гнулись в пальцах.

Крада поймала паузу, когда ведро зацепилось за край сруба. Схватила чугунок с теплым взваром у костра, поднесла ему. Лесь взял, не глядя, выпил залпом, отдал назад.

— Спасибо, — сказал он в пространство, но не ей.

— Не за что. Как там?

— Как в гробу. Только холоднее. — Он поднял на неё глаза. — Вода стоит черная. Поняла? Как стена. И за этой стеной что-то есть.

Говорил тихо, но с такой спрессованной злостью, что слова вязались в воздухе тяжёлыми узлами.

— Может, грунтовые воды ушли? — пробовала она по-деловому.

— Не воды это уже, — отрезал он и встал, будто его подбросило пружиной. — Слизь какая-то.

Он снова отправился вниз, сменив парня, который вылез, весь трясясь. Крада вернулась на своё место. В следующем ведре, которое она приняла, и в самом деле лёд был не кусками, не крошкой, а сплошной дрожащей массой, как холодец. И тёплым. От него шёл сладковатый, тошнотворный запах.

Крада едва удержала, чтоб не выронить. Мужик, который подавал, увидел её лицо и буркнул, отводя взгляд:

— Ил. Со дна. Выбрасывай давай, не гляди.

Она наклонила ведро, промахнулась мимо ямы. Масса шлёпнулась рядом не с привычным звонким хрустом, а с глухим чавкающим звуком. И будто ожила — медленно, нехотя расползлась, втянулась в снег, оставив после себя не просто тёмное, а жирно блестящее пятно, от которого тут же потянуло той же сладковатой тошнотой.

Лесь в тот день вылез ещё раз, когда солнце уже садилось, окрашивая снег в грязно-розовый цвет. Он шёл прямо на Краду, пошатываясь от усталости. Остановился так близко, что она почувствовала холод, идущий от его тулупа.

— Ты ведро с месивом принимала?

— Принимала.

— Чувствовала?

— Чувствовала.

Он кивнул, будто поставил галочку в каком-то своём мрачном списке.

— И что думаешь?

— Думаю, что тебе нужно смениться.

— Оно там внизу нарастает быстрее, чем мы сверху долбим. — В его голосе послышалось отчаяние. — Как рана, которая гноится.

Лесь повернулся, чтобы опять уйти, но она не удержалась:

— А что, если не долбить?

Он обернулся.