Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 14)

Крада не поняла, хозяйка одобряла или осуждала. Голос у Людвы был непонятный, слишком уставший. Конечно, потягай ведра с утра до вечера.

— Я тоже хочу, — заявил Варька. — Только меня одного не примут, а вот если с тобой…

Он умоляюще посмотрел на Краду.

— Дома сиди, — отрезала Людва. — Ночь на дворе, куда тебе ко взрослым парням и девкам? Мал еще.

Крада развела руками, глядя на Варьку: мол, ничего сделать не могу. Завернула кусок подсохшего пирога в чистую тряпочку и вздохнула. Ни слова не сказала, но Людва каким-то непостижимым женским чутьём всё поняла:

— Надеть нечего?

Вся одежда Крады насквозь провонялась тяжелым болотным духом, застоявшейся водой, тошнотворной слизью. А другого у нее не было: в чем сбежала из княжеских хором, то и донашивала.

Людва вытерла руки о фартук и, не говоря ни слова, направилась к большому, почерневшему от времени сундуку у дальней стены. Крышка с тихим скрипом открыла тайник, пахнущий сушеной мятой и старым полотном.

— На, — хозяйка достала оттуда свёрток и протянула Краде. Это был сарафан. Не праздничный, но крепкий, из домотканого льна цвета спелой ржи, с вышитой по подолу скромной каймой — простыми красными крестиками. — Может, мало немного будет, я в девичество тонкой, как тростинка, была. Прикинь, подойдёт ли?

Сарафан казался просторным, а самое главное — чистым.

— Спасибо, — глаза Крады загорелись.

— Тут много чего из моего дозамужества, — Людва уловила блеск в глазах девушки. — Потом переберём, может, ещё что подойдёт. Думала, если дочь будет, ей оставлю. Но не судьба…

Она кивнула на Варьку, не сводившего завистливых глаз с Крады, собирающейся на грядущее приключение.

Когда Крада пошла с сарафаном в горницу за занавеску, в оконце раздался резкий, требовательный стук, будто кто-то колотил сухой веткой по слюде.

Все вздрогнули. Людва резко обернулась, Варька съёжился. Крада же, выглянув из-за занавески, вздохнула с облегчением. На ледяном карнизе, пригнувшись к самому стеклу, сидел Волег. Его золотистые глаза смотрели прямо в горницу с птичьим, не терпящим возражений вниманием.

— Ну вот, явился, — проворчала она, подходя к окну. — Где шлялся? Сытый?

Струя ледяного воздуха ворвалась в избу.

— И не вздумай подсматривать, — шепнула Крада влетевшему кречету. — А то как потом в глаза-то смотреть друг другу будем, когда ты человеком станешь?

Птица будто не поняла, но, встретив её твёрдый взгляд, нехотя перепорхнула на матицу под потолком, и только тогда Крада скрылась за занавеской. Послышалось быстрое шуршание ткани — она сбрасывала пропахшую болотом княжескую юбку. Через мгновение вышла уже в чистом, пахнущем сундуком и мятой платье, поправила на себе складки. Сарафан сидел чуть свободно, но вполне прилично.

— Всё, можно смотреть, — объявила. Кречет обернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на неё своим круглым, невыразительным взглядом. — Как я вам?

— Красавица, — довольно кивнула Людва, а Варька недоверчиво фыркнул.

Крада подозревала, что он не считает ее красавицей ни в сарафане, ни без него. Волег же уставился на нее желтыми глазами с неожиданной тоской.

Девушка накинула платок, запахнула поплотнее епанечку, взяла узелок.

— Ну, всё, я пошла.

Глава 7

Высоко поднял, да снизу не подпер

В избе было тесно и жарко: печь натопили так, что окна запотели, а на полатях уже лежали шарфы, рукавицы, чьи-то полушубки, сваленные в одну кучу.

Сама Тася не веселилась, но и не гнала никого. Сидела у стола, крутила в пальцах щепку, иногда поглядывала на дверь — будто надеялась, что вот сейчас появится тот, кого она долго ждала. Наверное, этого так и не случилось, зато вошла Крада — стряхнула снег с плеч, огляделась и кивнула.

— Проходи, — сказала Тася. — Места немного, но тесно не будет.

— Тесно — не пусто, — отозвался кто-то с лавки.

Лесь сидел у стены, спиной к печи. Увидев Краду, он чуть заметно напрягся, потом тут же расслабился, будто нарочно.

— А глянь-ка, — протянул он. — И ведь правда пришла. Я думал, твоя птица тебя в гости одну не пускает.

— А я думала, ты только при свете дня храбр, — спокойно ответила Крада, снимая рукавицы.

Кто-то прыснул. Лесь усмехнулся, но взгляд у него стал цепкий. Крада села на край лавки, на колени к ней сразу запрыгнул полосатый кот с такой наглой рожей, что она тут же стала подозревать в нем котоборотня: ну не может у животины быть настолько язвительно-снисходительного прищура. Но на всякий случай гнать не стала, поглаживая, следила за Лесем, только что закончившим рассказывать байку про банника, который требовал в жертву не блины, а… мыло.

— И что, отдал? — фыркнула Тася, разливая по кружкам взвар с дымком.

— А как же, — с деланной серьезностью ответил Лесь. — Приходи ко мне в баню, сама увидишь, как он блестит…

А сам на Краду зыркнул: а ну она отреагирует?

— Ага, — покачала головой Тася. — К тебе? В баню? Сказки будешь рассказывать?

Все засмеялись. Крада улыбнулась уголком губ. Лесь тут же поймал этот взгляд.

— А ты, пришелица, веришь в домовых? Или у вас… откуда ты? Говоришь, свои духи водятся?

Вопрос был брошен с вызовом, но без злобы. Скорее с любопытством, замаскированным под привычную грубоватость.

— Духи везде одни, — спокойно ответила Крада. — Только имена разные. У меня домник постирушками всякими занимался. Лизун. Сноровистый, но слабенький. Жара в печку подкинет, пол помоет, а вот воды натаскать или дрова порубить — это моё занятие было.

— А род твой… — начал кто-то, да осекся. Понятно, что в самый Морок человек, у которого в семье всё в порядке, не будет по чужим углам смертельный холод пережидать.

Лесь перестал улыбаться. Он смотрел на Краду так, будто пытался разглядеть контуры той другой, далёкой жизни, из которой она явилась.

— Сейчас сирота я, — сказала, как отрезала. — Считайте, что во всем мире только я да кречет.

— Да ладно вам, чего пытаете? — как всегда, вступилась Тася.

И Лесь наклонился вперёд, упёрся локтями в колени:

— Ну что, — сказал он громче, — играть будем или языки чесать? Кто первый в «Ткань»? А то сидим, как пни на коровьем кладбище.

Со стола быстро смахнули крошки и кружки. Принесли старую, вытертую до блеска льняную скатерть и высыпали на неё из лоскутного мешочка «богатство» для игры. Предметы, выложенные в круг, были немыми свидетелями обыденной жизни: стёртый напёрсток, пуговица-«жук», колечко из медной проволоки, гвоздь, закрутка из бересты.

«Ткань» была местной игрой долгой ночи. Правила просты и коварны: все садятся в круг. Ведущий начинает историю — любую. Следующий должен её продолжить, но обязательно вплести в повествование новый предмет, который он вытаскивает из кучи и показывает всем — колечко, ножик, платок. История обрастала деталями, путалась, и нужно было не только запомнить всю цепочку предметов, но и сделать рассказ хоть сколько-нибудь связным. Проигрывал тот, кто терял нить или не мог придумать, как всунуть в сказку свой гребень или ржавый гвоздь.

Начала Тася. Её история была про девушку, которая пошла в лес по серебряные ягоды. Следом шёл рыжий и конопатый Сван, он показал всем закрутку из бересты и вплёл в сюжет хитрую ловушку на лешего. История покатилась дальше, обрастая ключами, разбитыми горшками, птичьими перьями. Воздух в избе сгустился, стал вязким от вымысла.

Когда очередь дошла до Крады, перед ней лежало запылённое веретёнце, маленькое, под детские ладошки. Предыдущий рассказчик, девчонка лет пятнадцати, загнала героиню в болото, к кикиморе.

Крада взяла веретёнце. Оно было холодным и неровным.

— И поняла тогда Малаша, — её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив всех притихнуть, — что кикимора не злая. Она просто забыла, как выглядит солнце. И стала она сучить нить… не из пеньки, а из тумана. Для памяти, чтобы вспомнить дорогу домой. Но нить эта была хрупкой и рвалась от любого шороха.

Она покрутила веретёнце в пальцах. И странное дело — в жаркой избе на миг показалось, что от него и вправду тянется тончайшая, едва видимая струйка холода, оседая на тёплой скатерти призрачным инистым кругом. Кот на коленях насторожил уши, зашипел почти беззвучно и спрыгнул, отряхивая лапы, будто ступил в лужу.

Лесь, чья очередь была следующей, смотрел не на предмет, который ему передали — замусоленную деревянную ложку, — а на Краду. Его насмешливость куда-то испарилась.

— Память у ваших кикимор… — буркнул он. — Или ты не про кикимору?

— Ты думаешь, я про себя? — прищурилась Крада.

Лесь пожал плечами.

— Кто дорогу теряет, тот потом всё время ищет, к кому бы прибиться.

В избе даже печь как будто перестала потрескивать.

— Чего ты её всё время цепляешь? — проворчала Тася.

— Злой Лесь стал, — сказала девка с косой через плечо. — Не раньше, а вот с того года.

— Ага, — добавил другой. — Как будто всё время ждёшь, что тебе поперёк встанут.

Лесь хмыкнул, но не ответил.

— А ещё, — вдруг сказала Крада, не повышая голоса, — ты всегда первым лезешь туда, где и так тесно.