Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 16)
— Так если ей скажу, она напужается.
— А я нет? — Крада пихнула Варьку так сильно, что он вылетел на пол, взвыл тихонько, но тут же осёкся.
Потёр ушибленный бок, показал девице кулак и полез обратно.
— Ты чужая, — как ни в чём не бывало объяснил, удобно располагаясь. — Тебе-то что?
— Вот тебе и здрасьте, — обиделась девица. — Раз чужая, так меня и пугать, значит, до потери живота можно?
— Знаешь, — серьёзно сказал Варька. — Мне кажется, не очень-то тебя напугаешь.
— Это тебе кажется, — вздохнула Крада. — Меня напугать ничего не стоит.
— И вон какой кречет у тебя есть!
— Волег-то? — Крада фыркнула. — Здоров он зайцев пугать.
— А говорят, на Леся кинулся, — сообщил Варька. — Вчера, когда вы поругались у места, где Зыра нашли…
Шиш перекочевой, да ведь не было там никого, откуда разговоры пошли? И это еще никто не знает о случившемся только что у Таси.
— А толку-то? — вздохнула Крада. — Ладно, оставайся, но если будешь одеяло к себе тягать, вылетишь у меня как миленький.
Варька боднул ее плечо в темноте, что должно было означать согласие, и затих. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже. Холодные ноги отогрелись, и он перестал походить на дрожащего зайчонка, превратившись просто в тёплый, тяжёлый комок у неё под боком.
Крада лежала, глядя в потолочную тьму. Шорохи за окном стихли. Девки снежные, ветер ли…
Моровки… Крада о таких не слышала, в реке никого, кроме навок, никогда не наблюдала. Завтра она посмотрит, что там за полынья у них.
Мысли, липкие и усталые, цеплялись за обрывки дня: золотистый взгляд, полный муки, — алая царапина на скуле, — холодное веретёнце в пальцах. Они вертелись, как те снежинки за окном, не складываясь в картину. Только в тяжёлый, беспокойный ком в груди.
Варька всхлипнул во сне и прижался лбом к её плечу. Его дыхание было тёплым и ровным. Это маленькое, доверчивое тепло стало последней каплей. Напряжение, державшее её всю ночь, лопнуло. Сознание сползло в тёмную, бездонную яму, унося с собой и страх, и стыд, и вопросы. Сон накрыл её, как снежный сугроб — внезапно, тяжело и беззвучно.
Глава 8
Беда не дуда, станешь дуть — слезы идут
Крада вышла из избы Людвы ещё затемно, когда небо на востоке занималось чуть светлее сажи. Хотелось, чтобы потише, чтобы никого на пути к реке не встретить.
Дорога, протоптанная за зиму, утопала в синих сугробах. Снег слепил даже в этом полумраке, отдавая холодным, мёртвым сиянием. Варька сказал, что полынья должна быть недалеко от ледянки, где ребятня, развлекаясь, весь снег вокруг истоптала.
Вот и ледянка — гладкий скат, уходящий с обрыва почти к самой реке. Около действительно утоптано, но никакой полыньи. Лёд лежал сплошным сизым щитом, даже ветра не было, чтобы позёмкой сдуть снег и обнажить обман.
Крада присела на корточки у самой кромки, где лёд встречался с сугробами. Провела рукавицей по поверхности, сгребла рыхлую снежную пыль. Под ней — твёрдая, пузырчатая гладь. Мёртвая. Крада вглядывалась в неё до рези в глазах, пока перед зрачками не поплыли противные, выжигающие слепые пятна. Она моргнула, отвела взгляд, снова посмотрела — и опять ничего. Лёд был нем, будто под ним ни глубины, ни течения.
Раздался резкий, тревожный звук — не крик, а сухое, предупреждающее щёлканье клюва. Знакомый сигнал. Крада отшатнулась от воды и обернулась. Чуть поодаль, на утоптанном снегу, стояла женщина. Не старая — но высохшая, словно из неё давно ушла вся влага, и осталась одна жила да кость. Огромный пуховый платок был наброшен так, что казался больше её самой, будто чужой, не по мерке. Лицо — тёмное, складчатое, с острыми скулами. Смотрела тётка на Краду прямо, как-то неодобрительно, но ничего не говорила. Только губы шептали что-то беззвучно, не плохое, опасности Крада от нее не чувствовала. Присмотревшись, поняла, что это та самая, вчерашняя, которая приносила требы у колодца. Только платок другой, вот сразу и не узнала.
Кречет поднялся выше, пошёл кругом — сначала широким, потом всё уже, парил над тёткой, словно сторожил или высматривал, как бы лучше кинуться камнем вниз.
— Прибери своего… крылатого, — тётка тоже заметила кречета.
— Он не кинется, если я не скажу, — ответила Крада, стараясь не думать о вчерашней выходке Волега.
В межмеженке чувствовалась какая-то сила. Опять же — не злая и не добрая. Какая-то.
Волег продолжал кружить, чуть наклоняясь на каждом витке, словно примеряясь: если что, то сразу…
— Вы со Славии идете, — сказала тетка. — В Чертолье или в Приграничье ваш дом?
— В сторону Крылатого, — кивнула Крада.
— Так там…
— Да знаю… Упырий князь всю деревню заломал. Нам чуть дальше.
— Упырий князь? — хмыкнула тётка. — Про такого не слышала. Но говорят, беда там случилась — деревня выгорела, большой пожар был.
— Пусть будет так, — кивнула Крада. Пожар так пожар.
— Тебя звать-то как?
— А то вся округа не знает еще, — покачала головой девушка. — Крада я. А вот он, — она кивнула на кречета, все еще описывающего тревожные круги над головой незнакомки, — Волег.
— Я Велимира, местная межмеженка, — представилась та. — А ты и имя-то ему людское дала?
— Не я, — махнула рукой Крада. — Я бы уж расстаралась да что-нибудь погромче придумала. Крикун. Или Гром-Коготь.
Она вдруг широко улыбнулась.
— Эй, Волег, как тебе? Хочешь быть Гром-Когтем?
Кречет возмущенно крикнул. Ему явно не понравилось.
— И чего ты, Крада, по зимнику в реке шукаешь? — спросила Велимира. — Не рыбу же.
— А что такое межмеженка? — в свою очередь поинтересовалась Крада. Людва вчера объяснила, но хотелось бы из первых рук…
— А то и есть, что держу межу между теми, кто ушел, и теми, кто остался.
— Ага, — кивнула Крада уже с уважением. — Следишь, чтобы покойные близких на тот берег Нетечи не свели?
— Это в Чертолье у вас делит явь и навь река Нетеча, — ревниво скривилась Велимира. — А у нас межа.
Волег, описав последний, особенно тесный круг, тяжело вернулся на руку Крады. Он сел, не сводя с Велимиры немигающего жёлтого глаза, но перья на загривке наконец легли.
— Мощный, — сказала Велимира, заметив, как Крада качнулась под весом птицы.
— Своя ноша, — отрезала девушка. — Поди свои сундуки: чем тяжелее, тем сердцу милее.
Велимира улыбнулась:
— Складно говоришь.
— Батюшкины присказки, — вздохнула Крада. — Он мне их столько оставил, на всю жизнь хватит.
— Батюшка непростой был, — прищурилась Велимира. — Я кровь твою чувствую. Сильная, густая, хоть и не здешняя. Мне непонятная.
— Ведун он был при Капи, — призналась Крада. Ну чего ей скрывать? Пока Морок по земле ходит, никто из деревни не выйдет и в нее не зайдет. Даже если князь по ее следам и послал кого, до ухода Морока они где-нибудь пересидят. А пресветлейшего Наслава она батюшкой даже в самом страшном сне называть бы не стала. — Умер батюшка несколько лет назад, — быстро добавила она, чтобы эта проницательная Велимира не принялась допытываться дальше. — Я у Людвы с Варькой остановилась, знаешь же их?
Та кивнула.
— Варуну я каждую неделю заговором от пропавшего отца открепляю.
— Кажется, не очень-то помогает, — хмыкнула Крада.
— Что?
— Боится он, — сказала девушка. — Моровок каких-то боится. Говорит, девки снежные, из-подо льда по ночам вылазят и вокруг избы ходят. Вот я и… шукаю.
Велимира на глазах стала бледной, словно тот самый снег, что блестел вокруг них.
— Да как же так!
— Упустила? — хмыкнула Крада. — Вот то-то же…
— А ты умная такая? — вскинулась Велимира. — Может, знаешь, как отвадить?
— А вдруг вместе что-то и надумаем, — примирительно ответила Крада. — Если тем, что тебе ведомо, поделишься. Я с навками знакома только, про моровок в наших краях не слышали.
Велимира думала недолго, свела брови в грозную линию, да тут же распустила: