Евгения Раш – Кирос должен победить (страница 6)

Мимо сиганул мокрый насквозь серый кот, шлепая по лужам и задирая задние лапы от недовольства. За ним бежала стая полуголых, тоже мокрых детей.

– Лови его!

– Арта, подбеги сбоку! Сбоку давай!

– Сейчас на крышу запрыгнет!

Словно волна, вопя и активно жестикулируя, ребята пронеслись, поворачивая на другую улицу, из-за которой шел, шатаясь в разные стороны, словно дерево в шторм, босой пьяница. Он ворошил и без того лохматые, сальные волосы, смотря по сторонам затуманенным взглядом.

Кирос поехал дальше. Трущобы больше походили на лабиринт, полный тупиков и непроходимых, узких улиц. Он плутал, игнорируя любопытные, презрительные, кровожадные взгляды, пытаясь запомнить каждый тупик, проход и улицу. Наконец, он выехал к периферии, где проходы стали шире, а дома будто кто-то проредил, вырвав. Отсюда он увидел поля, куда и направился.

– Вот помяни мое слово, попадется твоишный Зыка! Такой лбина, а ума-то нету! И чего ты плачешь? Деньги мне слезами воротить собралася? Не плачь!

Возле дома из почерневшей от влаги древесины стояли две женщины. Одна из них, та, что кричала, размахивала руками, тряся головой и полу русыми-полу седыми прядями, выбившимися из-под платка. Вторая чуть склонилась, пряча лицо в покрасневших руках.

– Ой, горе мне, горе! Чтож делать-то теперича, ох! – не унималась первая.

Кирос отвернулся. В полях ветер дул сильнее. Он бил в лицо словно горный родник – холодный, мощный, принося запах сена и влажной земли. Наемник рысцой петлял по грунтовым дорогам меж полей и загонов со скотом, запоминая каждый поворот. В решающий момент, знание местности всегда оказывалось полезным.

Сделав круг, он оказался у западного тракта, который вел в следующий город. Кирос с тоской посмотрел на желтеющие поля и дорогу в лужах и колеях, исчезающую за темнеющей щеткой леса. Тучи так и не рассеялись, а наоборот, сделались темнее, грозя очередным дождем. Они улеглись черным полотном на верхушки деревьев. Душа всадника рвалась туда, к этим деревьям, к неизвестному, к границе, к другой стране. Но даже сейчас, хоть он и не видел и не чувствовал этого проклятого ведьминого ветра, его воображение рисовало образ стены на границе города. Конь чавкнул копытами, потянувшись к пожухлой траве. Кирос вздохнул, натянул поводья из окаменевшей, потертой кожи и повернул обратно, вглубь Хнайна.

Западный район отличался от южного. Вдоль широких улиц, вымощенных брусчаткой, величаво выстроились каменные заборы. Мрамор, гранит из гор Заркана, сланец и песчаник из Ганиша. Некоторые с орнаментами, выгравированными девами в плащах, с укором смотрящими на прохожих неживыми глазами. Из-за заборов выглядывали статные особняки, стриженные редкие деревья и кустарники. Тянуло цветочным, свежим ароматом.

На дорогах здесь было пусто и тихо, слышно было только цоканье подков о брусчатку. Кирос невольно сравнил их с узкими дорожками убогих, вонючих трущоб. Ничего нового. Так было везде. Нищета и зажиточность смотрели друг на друга в каждом городе этой страны. Первая с погасшей надеждой и завистью, вторая с презрением. Мальчик Кирос все мечтал, представлял, как каждые дядя и тетя в одеждах из дорогих тканей с юга поделятся едой, кровом с худыми до костей, лежащими и стонущими на улицах умирающими. Мужчина Кирос об этом не мечтал. Он ни о чем не мечтал. С этим он давно смирился.

В спину подул ледяной, пронизывающий ветер. Близилась зима. Будет ли он здесь, когда упадет снег? Даже когда грязные улицы накроет чистым и белым, этот город не изменится. Хлопья снега будут падать на те же дома, людей, на их надежды и печали. Ничего здесь не меняется и не изменится, как и он сам. Снег упадет, и одинокий всадник будет бродить по этому миру, притворяясь, что живет. Притворяясь, что его руки чисты, а если не чисты, то что поделать, ни у кого сейчас они чистыми не были. Вдруг стало тошно. Нет, нужно было как-то выбираться отсюда. Эти серые улицы будто душили, заражали мысли безысходностью.

Впереди показался перекресток. Солнце, прячась за тучами, так и не выглянуло. Серая пленка на востоке потемнела, приобретая красноватые оттенки. Близился закат. Становилось все холодней – ветер усиливался с каждой минутой, облизывая колючим, ледяным языком. Рубашка задралась, спину кольнуло, заставив всадника поежиться. По телу пробежали мурашки. Впереди, как он и рассчитывал, снова показалась башня таверны. Отдав коня Прошке, и снова сунув пареньку несколько монет, он зашел внутрь.

Тепло и танцующие отблески свечей породили новые мурашки. Они напоминали о детстве, когда маленький Кирос целыми днями играл у заснеженных подножий гор. Вечером, в темноте, маленькая закутанная фигурка пробиралась в родной город, барахтаясь в сугробах. Бушующий ветер плевался снегом в лицо, и Кирос жмурился, чтобы ледяные крошки не впивались в глаза. Он бежал по улицам окраины, пока наконец, не переступал порог дома, звякнув колокольчиком. Дома было также тепло, также уютно от желтых огоньков, подпрыгивающих над свечами.

– Э, мжик!

Бородатый беззубый выпивоха за ближайшим длинным столом улыбнулся ему, поманив к себе кружкой и расплескивая пиво. Он присвистнул. Неумело, больше выплевывая воздух, отпил, рыгнул.

– Чего н пороге встал как столб, айда сюды, псидим…

Он икнул, поднял кружку и снова отхлебнул. Бородатое, покрасневшее лицо скривилось. На его плечо упала грубая рука собеседника, икающего от смеха и рассказывающего ему что-то на своем, пьяном языке. Бородатый чуть покачивался, прикрывая глаза и посматривая на друга из-за заросших черных бровей.

Кирос уже был у барной стойки. Он чувствовал, как першило в горле, а по телу прошлась ломота. Кинуло в жар. Он быстро узнал это противное, тянущее чувство приближавшейся хвори. Фукол вышел из кухни, перекатываясь. Заметив Кироса, он кивнул, едва заметно улыбнувшись. Кирос кивнул в ответ, заметив усмешку и не обратив на нее внимания, оперся боком в стойку, потянувшись за кошельком.

– Не надо, не надо! Распорядились, чтобы вы бесплатно жили, такщо не надобно платить, – сказал Фукол, помахав мясистой рукой.

Кирос хмыкнул, убрав кошелек.

– Таки Прошке тоже уплатили? Я его предупреждал, чтоб не брал!

Кирос покачал головой.

– Не взял малец, – соврал он, – мне бы комнату, да поесть чего.

– Вашу ешо не заняли, там и оставайтеся. Здесь желаете откушать, или в комнате?

Все тело охватила слабость и медлительность, глаза вдавились в глазницы неподъемными камнями. Удивительно, как он не замечал этого на улице. Крики, утробное ржание и грохот били по ушам. С каждым стуком по столу в череп будто вонзались стрелы. Одна лишь мысль о том, чтобы остаться здесь, отравляла аппетит.

– Я поем в комнате.

Тавернщик кивнул, добродушно натянув левый уголок рта. Он повернулся широкой спиной и скрылся на кухне. Кирос поднялся в свою комнату. Ноги казались в разы тяжелее. Прикрыв за собой дверь, он машинально обернул ручку веревкой, конец которой был привязан к колокольчику и плюхнулся на кровать лицом вперед. В комнате было тепло. Когда Кирос прикрыл глаза, он испытал то же облегчение, которое чувствуешь, выпив кружку воды в жаркий день. Его лицо обняли мягкие руки, такие знакомые, пахнущие хлебом. Эти же руки укутывали его зимой, чтобы не простудился. Эти же руки обнимали раскаленный лоб прохладой. Они протянули ему колокольчик, поблескивающий в нежных ладонях.

Звон разлился по комнате, вырывая в реальность.Тук-тук-тук. Наемник резко поднялся, хватаясь за кинжал. Колокольчик позвякивал в такт стуку. Точно. Ужин. Он убрал оружие, открыл дверь. На пороге, занимая весь дверной проем, стоял Фукол с доской. От доски шел пар, пахло тушеным мясом с капустой. Кирос посторонился, впуская тавернщика. Тот был шире, чем проем, поэтому входил боком, кряхтя и переступая с ноги на ногу. Войдя, он тут же начал сгружать тарелки на стол.

– Вечором холодновато стало, я картошечки пожарил, да мяска потушил, вот, горяченькое, угощайтеся.

– Спасибо, – сказал Кирос.

В ответ Фукол лишь кивнул, почесав усы, и снова направился к выходу. Кирос провожал его взглядом, все еще стоя поодаль. В голове его повис вопрос, но он не был уверен, что получит честный ответ. Наконец, когда Фукол, кряхтя, вышел в коридор и вздохнул, он все же решил спросить.

– Ты работаешь на старуху?

Тавернщик замер, повернулся к Киросу.

– Таки да и нет. Ежели разбойства имеете в виду, то нет. Не сообразен я для такого, токмо за таверной слежу. Она эту таверну купила. И по совету скажу, – Фукол чуть понизил тон, хотя в коридоре было пусто, – кличте-ка лучше ее по имени, Драмонною.

– И давно ты ей служишь?

– Таки давненько ужо. Она как приехала в Хнайн, сразу ее купила, ну а я уж, того, так получилося, что слежу тут за всем.

– Один? – вырвалось у Кироса, и он прикусил язык.

С чего бы ему все эти подробности? Его это не касалось. Толстая, рыжая бровь дрогнула. Отблеск свечей в его глазах погас, он потупился, начал тереть засаленный фартук, смотря на носки ботинок.

– Один. Так тоже получилося. И детишек-то у меня не осталось, и женушки нет, – он вздохнул, поднимая голову и натягивая улыбку, – Есть токмо Прошка, я его в трущобах нашел. Еще малютка он тогда был, а ужо его все бросили. Вот и ростю я его, как своего.