Евгения Овчинникова – Хрустальные города (страница 5)

Мама поджала губы – сдерживала смех.

– Я говорил: надо было сразу направо поворачивать! – высунулся из окна водитель. – Но вы разве слушаете!

– Везде, оказывается, беженцы! – продолжала великанша, осматривая Катю и Максима.

Обычно стеснительная, Катя не испугалась тетки.

– Вы – тетя Галя? – спросила она. – У вас есть кошка?

Тетя улыбнулась, и морщина на лбу исчезла.

– Дорогая моя, кошки у меня нет, но у соседей по коммуналке есть целых две. Серая полосатая и рыжая пушистая. Матроскин и Рыжуха.

Рассказывая это, тетя Галя разглядывала Максима. Он позже оценил тетину способность забалтывать детей, это помогало ей в работе. И сейчас сам почувствовал, как успокаивается, несмотря на напор и грозный вид тетки, словно перекладывает тяжелые сумки на ее широкие плечи.

– Ты, значит, Максим? В каком классе учишься?

– В девятом. Не окончил.

– Ничего. Разберемся, – рубанула тетя. – Так, показывайте, где живете.

– А деньги? – возмутился водитель.

– Тебе еще и платить надо? – в тон ему возмутилась тетя.

– Полдня с тобой езжу!

– Какие полдня – полтора часа! – Она достала из баула кошелек.

– Полторы!

– Тыща!

– Полторы – и везу вас обратно.

Тетя пересчитывала деньги в кошельке. У нее на лбу снова появилась морщина.

– Ладно, черт с тобой, – проворчала она и протянула таксисту деньги.

Он в ответ протянул ей визитку.

Синие «жигули» крутанулись на пятачке перед домом отдыха и уехали.

Максим и Катя повели тетю внутрь. Мама, улыбаясь, шла следом. Максим чувствовал, что она тоже отдала сестре свои сумки с горем, а та приняла.

Тетя Галя шагала по коридору с прямой спиной, словно важная персона. Беженцы расступались и смотрели ей вслед.

В комнате гостья положила вещи на нижний ярус двухэтажной кровати, а Катя повисла на перекладине и лукаво смотрела на тетку, пока та оглядывала комнату.

– Вы здесь втроем живете?

– Жили впятером. Соседка с сыном только что уехали, – пояснила мама.

– В Краснодар! – крикнула Катя, и тетя ущипнула ее беззащитный живот.

Катя отцепилась от перекладины, упала на кровать и задрыгала ногами.

– М-да, – протянула тетя. – Но у меня в коммуналке ненамного удобнее, учтите. Туалет общий на шесть комнат. И ванная на кухне.

Максим оторопел от этого факта, но Катя пришла в восторг. Ей все было интересно.

– Вот это да! А как мыться?

– Шторкой закрываешься и моешься, – ответила тетя.

– Когда мы к вам поедем? – спросила Катя.

– Вот матушку вашу уговорим всем вместе ехать, и вперед, – ответила тетя, бросив тяжелый взгляд на маму.

Максим мгновенно понял, что она имела в виду.

– Мама! – отчаянно воскликнул он.

– Максим! – так же отчаянно ответила она.

– Мама! – повторил Максим тише.

– Я нашла одного человека, – сказала мама. – Он ждет в Донецке.

От упоминания Донецка сердце Максима на секунду остановилось.

– Он знает людей, которые могут помочь.

Максим вытащил из-под кровати сумку. Несмотря на страх, он понимал, что план матери – самый логичный, что нужно делать так и никак иначе.

– Приеду в Петербург, как только что-то выясню, – говорила мама. – Может, через неделю. Или через две.

Максим продолжал заторможенно собирать свои и Катины вещи, они быстро закончились, и он вытряхнул сумку и стал запихивать одежду заново. Тетя Галя и Катя молча наблюдали за его манипуляциями.

– У нас сейчас обед! – объявила Катя.

Она соскочила с кровати и повела тетку за руку из комнаты. У Кати была врожденная способность смягчать неловкие моменты, Максим не знал, делала ли она это осознанно. Когда они вышли, Максим сел на кровать. Мама подвинулась к нему и погладила по спине, а он лег головой к ней на колени.

– Так надо.

– Донецк бомбят.

– Проскочу между бомбами.

– Мам, перестань! – воскликнул Максим, резко встал и отстранился.

– Ладно, извини.

Они замолчали.

На следующий день тетю Галю, Максима и Катю увезли на вокзал прежние «жигули», а мама осталась.

Максиму поначалу было хорошо. Они с тетей и Катей ехали в плацкартном вагоне, и попутчики по-доброму к ним относились, расспрашивали, охали и ахали. Они с Катей рассказывали, где брали воду, как готовили еду и другие подробности.

На вторые сутки Максиму стало плохо. Он залез на верхнюю полку и закутался в одеяло. Сначала его знобило, соседи предлагали аспирин. Потом заболело все тело разом, казалось, оно воет и просит помощи – кости, кожа, болел каждый палец, болели даже язык и губы. Но к приезду в Санкт-Петербург боль прошла.

В Петербург прибыли утром. Было пасмурно, дул пронизывающий ветер, моросило, как на море. Северная столица по рассказам мамы представлялась Максиму сказочно красивым местом, где все предупредительны и преувеличенно вежливы друг с другом, но реальность оказалась безликой. Серые люди шагали по серым улицам, серые машины ехали по проспекту.

Тетя жила недалеко от вокзала, поэтому до дома добирались пешком. Катя притихла, крутила головой и не балаболила. Тетя тоже молчала: ее разговорчивость осталась в доме отдыха. По дороге зашли в магазин, взяли молока, хлеба и яиц, по паре морковок и луковиц. Тетя долго выбирала окорочка, чтобы весили поменьше. Уже в поезде Максим понял: с деньгами у нее туго. На кассе Катя уставилась на свои любимые шоколадные яйца. Максим едва заметно отрицательно помотал головой. Сестра поджала губы, но продолжила смотреть, пока они не вышли, даже кинула взгляд через закрытую стеклянную дверь. Максим потянул ее за руку.

– Живем на Шестой Советской, – пояснила тетя, поворачивая на нужную улицу. – Всё под боком: и поликлиника, и школа.

В единственный подъезд недавно отреставрированного розового дома вела дверь со стеклянными вставками. Лестница – широкая, но сам подъезд оказался обшарпанным. Пахло канализацией.

– Управляйку долблю, – говорила тетя, поднимаясь по лестнице, – чтобы парадную отремонтировали, обещают уж с января. Но ничего, возьму измором.

Тетя остановилась у покрытой коричневой половой краской двери на третьем этаже, у которой было шесть звонков с табличками. Пока тетя искала в сумке ключи, Максим читал фамилии жильцов.

– Какой звонок наш? – спросил он.

– Вот этот. – Тетя ткнула в заляпанный краской звонок рядом с фамилией «Синицын».

– Но вы же не Синицына, – удивился Максим.