Евгения Овчинникова – Хрустальные города (страница 6)

– Как въехала, так и не поменяю, – пожала плечами тетя.

Она тьфукнула и позвонила «И. В. Козлову». Внутри раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял дедушка в трико и майке. Увидев троицу, он улыбнулся и отступил, жестом приглашая войти.

– Маш, приехали! – крикнул он в глубину квартиры.

И тут же набежали соседи, расспрашивали, охали и ахали, потащили Максима и Катю на кухню, где усадили за стол. Из шкафа появилось шоколадное яйцо, которое Катя немедленно развернула.

Оставив Катю на кухне под присмотром соседей, Максим ушел положить вещи. Маленькая комната тети оказалась заставлена мебелью: диван, два шкафа, книжная полка, тумба с телевизором. Окно закрывала бежевая штора с колосками. В поезде тетя Галя сказала, что ей принесут двухэтажную кровать, и они разместятся – в тесноте, да не в обиде.

Максим опустился на диван, ощущая в ногах знакомый холод. Боль вернулась, она поднималась от ног и тянулась к голове.

Мама съездила в Донецк, оттуда – в Горловку. Она в самом деле «проскочила между бомбами», потому что в те дни бомбили особенно сильно. Ледяным пальцем Максим листал новостные ленты.

После поездки мама коротко сообщила, что ничего нового о папе не узнала. Потом она уехала в Ростов, чтобы там получить гражданство по упрощенной процедуре.

– Тут процессы уже налажены, говорят, дня три-четыре.

Но процессы оказались налажены не до конца, и мама ждала, ждала и ждала, потом нашла подработку в детском реабилитационном центре…

Через неделю после приезда тетя повела Максима в отделение травматологии, где сама работала. Больница, розовое здание вдоль проспекта, тоже была в двух шагах. Врач мягко касалась Максима руками в голубых перчатках, спрашивала о самочувствии и аппетите. Он отвечал вяло, засыпая от ее тихого голоса.

– Галина Анатольевна, положили бы вы его в психиатрию. У мальчика явное ПТСР. На Обводном прекрасные специалисты.

– В психиатричку не отдам! – возмутилась тетя. – Максим, покажи шрам. Он же от снаряда?

Племянник закатал штанину и подтвердил тетины слова.

– Вот! – торжествующе заключила та. – А если там осколок остался? Говорит, что боль начинается в ногах.

– Галина Анатольевна, вы же понимаете…

– Его лечили на концентрации. Там, поди, и зашили кое-как, – продолжала настаивать тетя.

– Это вряд ли. У нас отличные военные хирурги.

На следующий день Максим с вещами по списку и направлением на госпитализацию сидел в приемном отделении больницы. Начались осмотры, анализы. Приходили врачи, задавали вопросы. Он отвечал сонно. Почему-то в больнице ему стало хуже. Тело кололо, болело, снова леденели ноги и руки, шрам дергало, нога ныла. По ночам он просыпался и не мог уснуть от гула самолетов и хрустального звона, засыпал, просыпался снова и понимал, что гул ему снился. В ноге все-таки нашли крошечный осколок и достали его под местным наркозом. Потом разрез загноился, и тетя настояла, чтобы его оставили долечиваться в отделении.

Закончился май, потянулся июнь. Катя приходила почти каждый день, забиралась на кровать и болтала. Посетителем она была очень удобным: можно было не отвечать. Чаще всех к нему заходил психиатр – дядька в очках и с набором ручек в нагрудном кармане. Максиму он нравился: говорил коротко, по делу, часто шутил и чем-то неуловимым – брошенным взглядом, поворотом головы, вскинутыми бровями – напоминал почти забытого отца.

В июне Максим стал замечать людей. Палата была четырехместной, и внезапно открылось, что у него есть соседи, что в больнице существуют другие палаты, другие медсестры, кроме тети. Оказалось, в тихий час в палатах и свежесобранных пациентских чатах кипит жизнь. В чатах сидели даже самые мелкие, кроме тех, что лежали с мамами. У Максима не было сил разговаривать и общаться, но он мог наблюдать. Тем более при его появлении дети и медики шептались – наверняка говорили, что он мариупольский и прочее и прочее, это раздражало.

Красавчик (как про себя назвал его Максим) появился в середине июня. Несмотря на то что был на коляске, он за день собрал вокруг себя фанатскую базу девчонок и парней, среди которых были и десятилетние соседи Максима. Они тусовались в дальнем углу коридора. Красавчик был грузином. Соседи шептались, и в их шепоте звучало: «Давид, Давид, Давид…»

Максиму он тоже нравился. Давид был похож на одноклассника, новенького Захара, с которым Максим не успел подружиться. Захар появился в классе в декабре, под Новый год. Они здоровались, перекидывались парой фраз, сдержанно улыбались. Одноклассник пригласил Максима к себе на день рождения, в феврале, но накануне вечером Максим слег с температурой. А потом началась война. Он всегда придерживал дверь и был вежлив и подчеркнуто галантен и с парнями, и с девушками. Девчонки начинали поправлять волосы, когда Захар проходил мимо. Но Максим видел, что повышенное внимание Захару не льстило, он воспринимал обожание спокойно и даже прохладно. Как Давид.

Однажды Максим стоял в очереди за лекарствами, а Давид выехал из туалета в конце коридора и, закинув клетчатое одеяло на плечо, как плащ, направился к очереди с гордо поднятой головой. Это выглядело смешно, и Максим, с трудом сдерживая улыбку, отвел глаза. Давид прокатил мимо и остановился за Максимом в конце очереди. Медсестра быстро раздала таблетки в пластиковых стаканчиках. Максим взял свой, развернулся и сделал несколько шагов к своей палате, но его окликнула медсестра:

– Максим, а второй стаканчик?

Максим повернул голову. Давид ехал к нему, протягивая таблетки.

– Ты забыл, держи, – сказал он.

Их взгляды на секунду пересеклись.

– Спасибо, – сдержанно ответил Максим, забирая стаканчик.

В тот момент пелена спáла окончательно. Ему стало интересно: где Захар? Где Миха, Саша, Рома и Милана со двора? Что случилось с кинотеатром на набережной и дворцом культуры, где собирался литературный кружок? Телефон Максим потерял еще в Мариуполе и ничьих номеров, разумеется, не помнил. Наверное, с друзьями можно списаться в соцсетях. Но тетя вручила ему старую кнопочную трубку с двумя номерами – ее и маминым. Впервые Максим захотел выйти из больницы, прогуляться по улице, стряхнуть с себя все диагнозы, которые ему написали в новой медицинской карте: осколочное ранение, абсцесс, ПТСР, депрессию и тревожное расстройство. Потянулось уже осознаваемое, но все еще странное время. Четкое больничное расписание позволяло сохранять рассудок. Порядок отгонял пережитый ужас.

Внезапно оказалось, что наступил август и лето подкатило к концу. Он позвонил тете и спросил, когда его выпишут. Тетя обрадовалась его вопросу и ответила, что устроит все в ближайшее время. Настроение скакнуло из пяток, где обычно дремало, вверх. Он стал перебирать книжки на тумбочке – вот эти прочитаны, а эти еще нет; перечитал последние страницы детектива, отложив его в стопку для возврата в библиотеку.

И тут в окне дома напротив появилась девчонка. Максим видел ее не впервые – она часто сидела на подоконнике и говорила по телефону, рассматривая больницу: странное хобби. Она спокойно двигалась, часто и коротко улыбалась, улыбка вспыхивала и улетала, словно ее и не было. Болтая, девушка накручивала на палец локон своих длинных волос, которые были то собраны в хвост, то заплетены в косу. Она мастерила что-то на стекле, но что именно – было не разобрать. Будто показывала пантомиму: приклеивала невидимые объекты невидимым скотчем.

Максим время от времени поглядывал на нее.

Внезапно она махнула рукой, и на стекле загорелась красная неоновая надпись: «Жалкий неудачник», в которой буква «к» стояла наоборот, лицом к хозяйке. Незнакомка широко улыбнулась и подняла вверх обе руки – как будто показывала, насколько жалким неудачником был Максим. Максима это взбесило, нервы бабахнули, и он с силой постучал пальцем по виску, а потом закрыл рулонную штору.

– Дура! – буркнул он.

В то же мгновение до него дошло, что все эти месяцы девчонка, должно быть, разговаривала с кем-то из больницы! Иначе не объяснить. И ее поделка наверняка была дружеской и предназначалась пациенту из палаты, выходящей окнами на эту сторону. Максиму стало стыдно и жарко от глупости, которую он сделал, он схватил детектив и лег на кровать.

На следующий день, еще до обеда, его выписали, и он был дома, в комнатке тети. Но он не стал проверять двухъярусную кровать, теснившуюся у окна. Максим собрал Катю, и они пошли смотреть на Дворцовую площадь.

Глава 4. У фонтана

Грузина встречали с цветами и шарами. План Лали Рустамовны был такой: она выкатывает обожаемого сына из больницы, а ожидающие у крыльца друзья, папа и младший брат аплодируют и выпускают шары.

– Только не все, – предупредила она. – Два желтых и вот этот фиолетовый. Остальные отнесем домой.

– Будет сделано, теть Лали! – заверила Валя.

Но в момент появления на пороге драгоценного Давидика во двор с мигалками и сиреной въехала скорая помощь, заслонив виновника торжества. Шары выпустили, и, подхваченные поднявшимся ветром, они полетели в сквер напротив и застряли в деревьях. Несмотря на все это было весело. Мальчики и папа помогли спустить коляску, а сам Давид допрыгал вниз на одной ноге.

Дома у Давида устроили обед, потом вчетвером покатили на улицу, в Некрасовский сад, и по очереди фоткались в инвалидном кресле. Нагулявшись, поехали в «Бургер» тратить баллы с карты Настиной мамы. В общем, началась обычная жизнь, только с креслом и костылями.