Евгения Оул – Демон в подарок (страница 13)

Он донёс меня до спальни, осторожно опустил на кровать и, поправив плед так, чтобы тот укрыл меня полностью, выпрямился. Его тень легла на меня, и сердце снова нырнуло куда-то в пятки.

— Я принесу чай, — сказал он просто. — Чтобы не простыла.

И вышел.

Я осталась одна — с дрожью в пальцах, с горячим лицом и с ужасным пониманием: он снова дал мне слишком много близости, слишком много заботы. И всё это без капли давления.

И от этого я хотела его ещё сильнее.

Спустя короткое время дверь распахнулась почти бесшумно, и вместе с лёгким запахом мокрого воздуха в комнату вошёл он. В руках — поднос с чайником и двумя чашками. К моему недоумению, чайник был самый обычный, без узоров, но, когда Зефирос поставил его на прикроватный столик, от крышки вырвался густой пар, тёплый и ароматный, с лёгкой терпкой сладостью.

Я уставилась на него, забыв, как дышать.

Демон. С подносом. С чаем. Для меня.

От такого зрелища хотелось попросить его взять меня в жены и заботиться так всю жизнь.

Он сел на край кровати, будто делал это тысячу раз, и совершенно спокойно налил мне чашку. Тонкие струйки пара поднимались вверх и растворялись в воздухе, и я поймала себя на том, что любуюсь не напитком, а его пальцами: сильные, изящные, с чёрными прожилками жил, они выглядели так же красиво, как и всё остальное в нём.

— Осторожно, горячо, — негромко сказал он и протянул чашку.

Ага, горячий тут только он.

Я автоматически взяла, прижав ладони к фарфору, и, конечно, снова ощутила — не чай грел, а он. Даже так, на расстоянии.

— Ты… серьёзно сделал мне чай? — прошептала я, чувствуя, что сама звучала глупо, но удержаться не могла.

Красные глаза блеснули в полутьме, уголки губ дёрнулись в том самом ленивом почти-не-улыбке.

— Конечно. Я же не хочу, чтобы ты заболела. Тогда кому я буду читать скучнейшую теорию?

Я чуть не захлебнулась не чаем, а собой.

Ну кто, кто в здравом уме может так говорить? Словно это что-то само собой разумеющееся — заботиться, приносить чай, сидеть рядом.

Я сделала осторожный глоток, и горло обожгло мягким теплом. На миг показалось, что чай действительно прогоняет холод, но… это была иллюзия. Потому что настоящий огонь сидел рядом, склонившись чуть ближе, чем следовало.

— Тебе лучше? — спросил он. Голос мягкий, низкий, бархатный, словно скользнул по коже и оставил след.

Я кивнула слишком поспешно, уставившись в чашку.

Потому что знала: стоит поднять глаза — и всё, конец.

Сердце колотилось так, что плед на груди чуть заметно вздрагивал.

Он не сказал больше ни слова. Просто остался сидеть рядом, спокойно, уверенно, будто был тут всегда. И в этой тишине чай казался вкуснее, чем любой пирог, а его молчание — громче тысячи признаний.

Глава 7

За окнами всё глубже врастала осень: серые тучи и сырой холод облепляли стены, вгрызались в кости, пробирали под кожу. Но внутри, рядом с Зефиросом, я училась держать тепло силы.

Он оказался тем ещё мучителем: днём — бытовая магия, чтобы я не взорвала полдома, пытаясь зажечь свечу или вскипятить воду; вечером — боевые приёмы, где чаще получала по пальцам и по самолюбию, чем удавалось что-то правильно. Но всё равно… с каждым днём я чувствовала, как меняюсь.

Дневник я упрямо откладывала, избегала его так же, как и собственных мыслей о демоне. И Зефирос позволял. Не торопил. Вместо этого снова и снова заставлял поднимать силу, учил держать её в узде, направлять, не терять. И каждый раз, когда я думала, что сдамся, вдруг понимала — я могу чуть больше, чем вчера.

Иногда я ловила себя на том, что пальцы слушаются лучше, чем прежде, да и движения выходят более плавными: символы складывались ровнее, нити силы уже не разбегались во все стороны, а шли туда, куда я велела. Пусть мелочь — зажечь свечу одним движением ладони или поднять книгу с пола, не вставая, — но для меня это было почти чудом.

Зефирос не хвалил, но в его взгляде иногда проскальзывало то редкое удовлетворение, и от этого я держалась ещё упрямее. С каждым днём я меньше боялась силы и больше верила себе.

И вот однажды я решилась. Вернула на колени дневник Лайлы — тот самый, что до сих пор жёг мои ладони страхом и чужим безумием. Сердце сжалось, но я открыла его, и иллюзия, словно почувствовав перемены во мне, дрогнула.

Строчка вылезла из текста жирной язвительной змейкой:

«Он привязан к камню. Камень — сердце. Сердце — тюрьма. Разбей одно, и освободишь другое».

Слова кровоточили, будто были выцарапаны прямо по коже. Я перечитывала их снова и снова, пока не начала сомневаться — не придумала ли их сама? Но нет. Они оставались. И всё же слишком многое в этих словах было туманным.

Я захлопнула дневник и зарылась в другие книги. Часы сливались в вечера, вечера — в дни, и однажды среди сухих трактатов о печатях и ограничивающих контурах я наткнулась на то, что искала. Там, на полях старого тома, дрожащей рукой был приписан способ расширить круг проклятия. Не разрушить — пока не хватало сил. Но растянуть границы так, чтобы демон смог хотя бы выйти за стены поместья.

Потому что иногда я ловила его на том, с какой тоской он смотрел вдаль, стоя у окна. И мне было даже страшно представить, что он чувствовал, будучи запертым здесь столько времени, еще и не имея возможности повидаться с семьей.

Пальцы дрогнули на жёлтых страницах. Мне захотелось в ту же секунду сорваться и бежать на кухню, броситься к Зефиросу, готовящему очередной кулинарный шедевр, и рассказать и о словах из дневника, и о том, что я могу хотя бы попытаться выпустить его за порог… Сердце гнало вперёд, кровь билась горячими ударами в висках. А разум тянул назад, в холод: вдруг это всего лишь пустая зацепка? Вдруг ошибка? Или, хуже того, ловушка?

Я закрыла книгу и прижала её к груди, будто могла спрятать от самой себя. Нет, слишком рано. Сначала я должна проверить, перечитать ещё раз, убедиться. Не хватало ещё, чтобы он посмотрел на меня своими глазами, полными этого вечного спокойствия, и мягко сказал, что я ошиблась. Потому что он потерял надежду.

Я глубоко вздохнула, пытаясь сбить ритм сердца. Надо быть осторожнее. Надо помнить: не стоит слишком сильно привязываться к нему. Мысли скребли внутри, как недовольные кошки.

Да, сейчас мы вместе, да, он учит меня и защищает, но всё это — временно. Я ещё надеялась, что однажды вернусь в свой мир. А он… он вернётся к своим. К родичам, к тем, кто ждёт. Наши пути всё равно разойдутся. Так зачем позволять себе чувствовать больше?

И всё же, когда я закрыла глаза, в груди оставался жар. Упрямый, живой, тот самый, что приносил не чай, не книги и не тренировки — а только он.

Я долго ходила по комнате, кусая губу и теребя книгу, пока в конце концов не сдалась. Если не спрошу — сойду с ума. Если спрошу — возможно, сойду чуть быстрее. Но хоть узнаю, верна ли зацепка.

Я спустилась на кухню, но там его не обнаружила, поэтому пошла во вторую библиотеку, стараясь держаться так, будто просто иду за очередным томиком. Зефирос, как всегда, сидел в кресле, и я уже заранее знала этот ленивый изгиб его спины, эти пальцы, неторопливо перелистывающие страницы. Казалось, он мог часами быть неподвижным, и всё же именно в этой тишине ощущалась сила, сдержанная, как хищник перед прыжком.

— Зефирос, — начала я нарочито ровным голосом, подходя к столу, — я читала о том, что круг проклятия можно расширить. В теории.

Он оторвал взгляд от книги. Красные глаза задержались на мне чуть дольше, чем следовало бы. Уголок его губ дрогнул.

— В теории, — повторил он медленно, словно пробуя вкус моих слов. — Ты любишь теорию, Софи.

— Ну… да. — Я постаралась не выдать, как сжимаю в пальцах край переплёта. — Так вот… если круг не разрушать, а расширить границы, то ведь есть вероятность того, что ты сможешь выйти. Временно.

Он вальяжно откинулся на спинку кресла, переплёл пальцы и задумчиво коснулся подбородка. Я же не знала на что больше залипать — его пальцы или же губы…

— Верно. Это возможно. Но требует осторожности. Теория и практика редко совпадают идеально.

Я кивнула, стараясь не выдать, как сердце стучит в груди.

— Я просто… хотела уточнить.

Он прищурился и вдруг выдал:

— А в теории ты знала, что демоны считаются лучшими мужьями?

Я моргнула. Мозг завис.

— … Что?

— Именно так. — Его голос был спокойным, ленивым, будто он обсуждал погоду, которая и дальше была мерзопакостной. — В отличие от людей, мы умеем слушать и слышать. Заботиться. И, что самое важное… — он слегка наклонился вперёд, и его взгляд скользнул по моему лицу так, что дыхание сбилось, — мы умеем приносить своим жёнам истинное удовольствие.

У меня в голове зазвенело, будто молния ударила прямо в виски. Я открыла рот — и закрыла его снова. Умные слова покинули меня.

— Я… я не об этом спрашивала, — выдавила я. Голос предательски дрогнул.

— Знаю. — Он улыбнулся открыто и сладко, а в глазах его плясали задорные искорки. — Но это тоже теория, — пожал он плечами, словно совершенно ничего особенного сейчас не сказал.

Я судорожно выдохнула и вцепилась в книгу, словно она могла спасти от жара, что разливался под кожей.

Святая шикарная задница Зефироса, зачем я вообще пришла?

— Я серьёзно, — выдохнула я и тут же закашлялась, потому что горло будто пересохло. — Речь идёт о магии. О круге. Не о… мужьях.