Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 3)

Я смотрел на неё, не понимая, что именно должен чувствовать, и вдруг почувствовал. Не логически, не через узнавание, вообще без участия мысли. Сильнейшее облегчение, доверие, нежность. Мне хотелось, чтобы она не уходила.

– Маман, – сказал я.

Слово вышло само. Женщина закрыла глаза и прижала мою руку к губам.

– Слава Богу.

Я услышал собственный голос уже после того, как произнёс слово. Голос был детский: болезненно хриплый, слабый, но высокий настолько, что ошибки быть не могло. Я попытался поднять свободную руку и посмотрел на неё. Тоже детская. Не исхудавшая старческая, не искажённая восприятием из-за инсульта, а нормальная рука ребёнка. В животе стало холодно.

– Не надо, мой дорогой. Лежи, – сказала женщина.

Рядом появился мужчина, которого я прежде только слышал. Он коснулся моего запястья, потом лба, спросил, больно ли смотреть на свет. Я ответил, что больно. Говорить было трудно, но не потому, что я не мог подобрать французские слова. Они приходили сами.

Я попросил пить. Мне поднесли стакан. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, и я сделал всего несколько глотков. Они ощущались слишком подробно: холоднее на губах, теплее в горле, неприятное сокращение пустого желудка. Я отметил это почти автоматически, потом сам же отверг как доказательство. Во сне бывают вкус и боль. В галлюцинации, надо полагать, тоже. Мужчина сказал женщине:

– Довольно, ваше величество. Его высочество ещё очень слаб.

Она кивнула. «Ваше величество». «Его высочество». Вот это уже было занятно. Я не удивился в том смысле, в каком люди удивляются неожиданной новости. Просто добавил два новых элемента к картине, которая пока не складывалась ни во что приемлемое. Я спросил, как долго болен. Мужчина ответил, что сегодня восьмой день, последние трое суток были особенно тяжёлыми, но теперь всё гораздо лучше. Женщина снова сжала мою руку.

– Ты нас очень напугал, Саша.

Я попытался вспомнить восемь дней и не смог. Где-то на самой границе памяти существовали жар, свет, голоса. Неясно было, являются ли они остатками чужого опыта или мозг сейчас услужливо создаёт подходящее прошлое. Когда я признался, что почти ничего не помню, на лице женщины появился испуг, но врач отнёсся к этому спокойно: после такой горячки, сказал он, память вполне может путаться и сейчас не следует её тревожить. Я не спорил. Это было удобно и одновременно, возможно, правдой.

Она продолжала гладить меня по волосам. Я закрыл глаза и стал прислушиваться к ощущениям: маленькая голова на большой подушке, лёгкое тело, которому простыня казалась тяжелее привычного, совершенно другое расстояние от плеча до кисти. Я попробовал коснуться собственного лица и нащупал щёку, подбородок, нос. Лицо тоже было маленьким. Почему-то именно нос сделал происходящее особенно неприятным. До сих пор всё можно было назвать картиной, сном, набором ощущений, но пальцы ощупывали чужое лицо изнутри этого чужого лица. Я не помнил, как уснул.

Во второй раз я пришёл в себя уже в темноте. Та же комната встретила меня настолько точно, что я некоторое время просто смотрел на складку балдахина, которую успел заметить днём. Она никуда не делась. В кресле у постели сидел мужчина в военном мундире и читал при слабом свете. Сон с продолжением был возможен, конечно. Я не знал ни одного закона, запрещающего сну иметь продолжение, и всё происходящее вообще находилось в области, где мои представления о вероятности стоили немного. Мужчина заметил, что я проснулся, и отложил книгу.

– Ваше высочество, как вы себя чувствуете?

Я посмотрел на него. Лицо вызвало то же странное ощущение, что лицо женщины утром: знакомое не через воспоминание, а через более глубокую систему распознавания. Имя пришло почти сразу.

– Карл Карлович?

В его лице появилось настоящее удовольствие.

– Наконец-то. Да, это я.

Я знал, что могу ему доверять. Откуда взялось это знание, было уже гораздо интереснее.

Я спросил, давно ли он здесь. Мердер улыбнулся:

– Сегодня с вечера. А вообще, боюсь, ваше высочество, от меня вы так легко не отделались. Почти каждый день последние годы.

Фраза вызвала короткое движение памяти: мужчина на лошади, запах кожи, громкий голос на открытом воздухе, ощущение досады из-за какого-то замечания. Всё исчезло так быстро, что я не успел рассмотреть. Карл Карлович. Фамилия вертелась рядом.

– Мердер, – сказал я скорее себе.

– Кто же ещё?

И тогда внутри что-то сдвинулось. Карл Карлович Мердер. Я когда-то читал про воспитание будущего Александра Второго. Был Жуковский. Был военный воспитатель Мердер. Наследник престола. Николай Первый. Я остановил себя. Это мог быть бред именно потому, что все детали происходили из знаний, которые у меня действительно были. Мозг легко мог достать несколько фамилий и построить из них сцену.

Я спросил дату. Мердер назвал восемнадцатое октября тысяча восемьсот тридцатого года. Несколько секунд я молчал, а он, видимо решив, что разговор утомил меня, предложил воду. Я отпил и продолжил думать. Если всё вокруг соответствует заявленной реальности, на престоле Николай Первый, его старшему сыну Александру Николаевичу двенадцать лет, Мердер действительно состоит при нём воспитателем, а женщина, которую я автоматически назвал Маман, должна быть Александрой Фёдоровной. Слишком много совпадений для случайности и совершенно нормальный набор деталей для исторического бреда человека с моей памятью. Я попытался найти у гипотезы слабое место. Самый очевидный путь состоял в том, чтобы столкнуться с информацией, которой я раньше не знал. Если всё построено из моей памяти, окружающий мир должен выдать себя на неизвестных деталях. Мысль выглядела убедительно ровно до тех пор, пока я не вспомнил собственные сны. Во сне мозг совершенно спокойно создаёт книги, разговоры, города и факты, которых человек никогда не видел. Получение новой информации внутри субъективной реальности ещё ничего не доказывает. Можно проверять постоянство текста, повторяемость событий, независимые свидетельства, но если сам наблюдатель и источник возможной ошибки находятся в одной голове, эксперимент получается довольно скверный.

Разговор с Мердером неожиданно дал другую зацепку. Я спросил о Мэри, и имя мгновенно вызвало отклик, вовсе не похожий на историческое знание: девочка, сестра, любимая и временами невыносимая, быстрая речь, склонность требовать объяснений. Мердер рассказал, что великая княжна уже дважды пыталась прорваться ко мне и сердилась на доктора, на него, немного на государыню и, вероятно, на устройство мира вообще. Я улыбнулся раньше, чем успел осознать почему.

– Значит, всё как всегда.

Он кивнул, совершенно не заметив в моих словах ничего необычного. А я заметил. «Как всегда»

Следующее утро началось не с философии, а с крайне прозаической необходимости встать. Слуги подошли помочь, и я впервые почувствовал собственный рост целиком. Пол оказался ближе, чем должен, ступни маленькие, колени худые, ночная рубашка непривычно длинная. Когда я попытался сделать первый шаг привычной взрослой длины, тело качнулось, и старший слуга удержал меня под локоть.

– Осторожнее, ваше высочество.

– Вижу.

Это было унизительно и одновременно любопытно. Через несколько шагов движение начало исправляться само, будто нервная система вспомнила раньше сознания, какой длины здесь должен быть шаг и как переносить вес. Ещё неприятнее оказалось привычное для больного ребёнка обслуживание. Я попытался отказаться:

– Я сам.

Слуга совершенно спокойно заметил, что я ещё слишком слаб, и в этом не было ни малейшей попытки лишить меня достоинства. Для него происходило обычное. Шестидесятилетняя привычка к автономии просто столкнулась с двенадцатилетней жизнью, где никто не считал помощь чем-то особенным. Я позволил сделать необходимое, внутренне раздражаясь больше на положение, чем на людей.

После умывания рядом оказалось зеркало. Я сразу отвёл взгляд и лишь через несколько секунд понял почему. Руки я уже видел, детский голос слышал, но лицо оставалось последней частью прежней схемы себя, которую происходящее ещё не отняло. Избегать зеркала было глупо. Я посмотрел. На меня смотрел болезненно бледный мальчик лет двенадцати, со светлыми спутанными волосами, тонким лицом и большими глазами. Взрослые портреты Александра Второго я знал гораздо лучше детских, но соответствие было достаточно ясным. Я поднял бровь, мальчик поднял бровь. Провёл пальцами по щеке и почувствовал странное узнавание мимики: лицо было чужим для памяти Александра Марковича и совершенно естественным для мышц, которыми я управлял. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. «Ну здравствуй, Саша»

В тот день Маман пришла утром. По-французски она спросила, правда ли, что я уже вставал, и я ответил, что немного. Она потрогала лоб, удовлетворилась температурой и рассказала о детях. Мэри посылает рисунок, Ольга просила передать поцелуй, маленькая Александра плакала, когда ей сказали, что я болен, а Костя, которому едва исполнилось три, несколько раз спрашивал у няни, почему Саша всё ещё не приходит. Имена наполнялись ощущениями раньше воспоминаний. На имени Марии появлялось тёплое ожидание разговора, на имени Ольги мягкая заботливость, на имени малыша Константина что-то почти покровительственное. Я спросил, приходил ли Папа, когда мне было совсем плохо. Маман перестала улыбаться.