Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 5)

Мэри потом смеялась над моим видом. Я не думаю, что выглядел так уж несчастно. Мне только очень хотелось пройтись и поговорить с кем-нибудь о чём-нибудь, что не требовало нравственного вывода.

Наверное, мне ещё надо учиться терпеливо слушать людей, особенно когда они старше меня и желают мне добра. Это, кажется, тоже часть хорошего воспитания.

Но всё-таки я теперь знаю, что человек может быть добрым, умным и почтенным и при этом ужасно утомительным.

К началу ноября я перестал каждое утро ожидать больничного потолка. Никакого решения по этому поводу я не принимал. Просто первые дни пробуждение начиналось с нескольких секунд напряжённого ожидания: сейчас зрение прояснится, вместо балдахина окажется белый потолок, где-нибудь рядом запищит аппарат, в руку будет воткнута игла, и врач сообщит, сколько времени я пробыл без сознания. Потом однажды я открыл глаза и первой мыслью было, не отменят ли из-за дождя верховую езду. Только за завтраком вспомнил, что больницы не ждал вовсе. Это показалось почти предательством собственной логики, хотя уже через минуту пришлось признать, что логика тут ни при чём. Сознание просто привыкло к тому, что каждое утро получает одно и то же продолжение вчерашнего дня. Вопрос о происходящем не исчез. Я по-прежнему не знал, умер ли Александр Маркович Воскресенский в своей квартире, лежит ли без сознания где-нибудь в реанимации или вся его шестидесятилетняя жизнь каким-то чудовищным образом является горячечным бредом двенадцатилетнего великого князя. Последняя версия нравилась меньше остальных, но я достаточно долго занимался наукой, чтобы знать цену фразе «мне не нравится это объяснение»

Жизнь двенадцатилетнего человека оказалась удивительно плотной. В моей прежней памяти детство давно сжалось в несколько десятков эпизодов, между которыми почти не существовало времени. Здесь время вернулось целиком: уроки, прогулки, переодевания, обеды, визиты, игры, обязательное чтение, совершенно необязательные разговоры и мелкие ссоры, которые для взрослого не стоили бы пяти минут, а внутри дня занимали законное место. Поначалу больше всего раздражало постоянное присутствие других людей. Нельзя было просто взять книгу и уйти неизвестно куда. Если я исчезал из одной комнаты, кто-нибудь обязательно знал, в какую перешёл; если собирался на улицу, несколько человек обсуждали, достаточно ли я одет; если слишком долго читал после болезни, появлялся Мердер и отбирал книгу с невозмутимостью человека, совершенно уверенного в своём праве распоряжаться моим временем. Однажды я всё-таки не выдержал и слишком резко отказался от помощи камердинера при одевании. Мужчина отступил, совершенно не споря, но по лицу было видно, что я его задел. Только тогда до меня дошло, как происходящее выглядит с другой стороны. Для меня вопрос касался автономии взрослого мужчины, внезапно снова оказавшегося под чужими руками; для него двенадцатилетний мальчик, которого он много лет обслуживал и который недавно едва не умер, вдруг демонстративно сообщил, что привычная забота ему неприятна. Мы без всякого торжественного договора пришли к простому компромиссу: всё, что я мог сделать сам, делал сам, в остальном не превращал помощь в конфликт. Через несколько дней никто уже не считал это особенностью.

Гораздо меньше возражало против новой жизни тело. Оно выздоравливало быстро и с каждым днём требовало всё больше движения. В прежней жизни я никогда не любил упражнения ради упражнений. Ходить можно было ради дороги, плавать ради воды, подняться куда-нибудь ради вида, но идея несколько десятков раз подряд повторить одно движение всегда казалась скучной формой дисциплины. У двенадцатилетнего организма на этот счёт было другое мнение. Ему нравилось двигаться просто потому, что движение почти ничего не стоило. Можно было пробежать через комнату вместо того, чтобы пройти, перепрыгнуть через низкую скамью, вскочить с пола без предварительных переговоров с коленями. Это качество особенно проявлялось рядом с двумя моими совоспитанниками. Иосиф Виельгорский и Александр Паткуль жили во дворце и проходили со мной тот же курс. Первый оказался спокойнее и аккуратнее, второй заметно охотнее превращал любое свободное время в соревнование. Я знал их имена из истории гораздо хуже, чем имена Мердера и Жуковского, зато тело узнало обоих сразу. С Иосифом было легко молчать над книгой, с Паткулем трудно было десять минут провести без спора.

В первый день, когда мне разрешили после занятий остаться с ними дольше обычного, Паткуль внимательно осмотрел меня и сказал:

– Ты всё ещё ужасно тощий.

Иосиф поморщился.

– Это, по-твоему, приветствие?

– Я уже здоровался утром.

– Спасибо, – сказал я.

– Твоё наблюдение чрезвычайно полезно.

Паткуль не уловил иронии или сделал вид, что не уловил.

– Я просто говорю, что раньше ты был толще.

– Удивительно, что горячка не улучшила мне фигуру.

Иосиф рассмеялся, а Паткуль предложил проверить, насколько я действительно выздоровел, и через минуту мы уже спорили о какой-то игре, правила которой моя новая память держала кусками. Там, где я сомневался, Паткуль немедленно пытался трактовать сомнение в свою пользу.

– Так нельзя.

– Почему?

– Потому что ты только что придумал это правило.

– Нет, я его вспомнил.

– Иосиф?

Виельгорский поднял голову от книги.

– Он придумал.

– Предатель, – сказал Паткуль.

– Свидетель, – поправил Иосиф.

Я вдруг поймал себя на том, что спорю совершенно искренне, не изображая нормальную жизнь двенадцатилетнего наследника и не наблюдая собственное поведение со стороны. Это было новым. Несколько недель назад почти каждый жест проходил через внутреннюю проверку. Теперь временами я просто находился в комнате.

Семья восстанавливалась иначе, через разговоры и привычные мелочи. Мария приходила часто и с удовольствием пересказывала события, которых я не помнил, особенно если в них можно было выставить меня смешным. Она была младше меня немногим больше года, достаточно близко по возрасту, чтобы не относиться к старшему брату с почтительным расстоянием. В первый разрешённый визит она почти легла поперёк постели, чтобы рассмотреть меня получше, и спросила по-французски, что именно я видел в горячке. Я сказал, что ничего интересного.

– Совсем ничего? Мне рассказывали, что люди иногда видят ангелов.

– Мне, значит, не повезло.

Она подумала и предположила, что я просто забыл.

– Тогда ангелы очень дурно всё устроили.

Мэри сначала нахмурилась, проверяя, не смеюсь ли я над чем-нибудь священным, а потом расхохоталась и немедленно перешла к истории о том, как маленький Костя упрямо требовал пустить его ко мне и не понимал, почему взрослые всё запрещают. В разговорах с ней прежняя биография возвращалась кусками. Я не помнил самой сцены, но иногда знал концовку фразы, не помнил комнаты, но мог безошибочно сказать, где там скрипит доска, не помнил старой ссоры, но сразу слышал, какую выгодную для себя деталь Мэри пропустила. Дети и сверстники оказались лучшим способом узнать Сашу, которым я теперь был: взрослые объясняли осторожно, а они просто рассказывали.

К занятиям меня возвращали постепенно. Сначала доктор разрешил одно непродолжительное занятие в день, через несколько дней два, затем Мердер объявил, что если я ещё раз попытаюсь использовать перенесённую горячку для отмены чего-нибудь скучного, то официально сочтёт меня выздоровевшим и вернёт полный распорядок. Я назвал это врачебной угрозой. Карл Карлович сказал, что угрозы бывают полезны, если больной слишком быстро вспоминает, как отлынивать от уроков. Учебный день и без болезни был устроен серьёзно: подъём рано, занятия с перерывами до полудня, затем другие упражнения, языки, чтение, физическая подготовка. Я довольно быстро понял, почему прежний Саша иногда мечтал, чтобы урок закончился поскорее. Зато моё положение имело преимущество, которое в прошлой жизни стоило бы немалых усилий: вокруг находились образованные люди, профессиональной обязанностью которых было отвечать на мои вопросы. Жуковский переносил эту мою привычку лучше всех, но первым по-настоящему пострадал Константин Иванович Арсеньев, занимавшийся с нами географией и статистическими сведениями о России.

Перед нами лежала карта европейской части империи и таблица с краткими данными по губерниям. Иосиф отвечал аккуратно, Паткуль один раз ошибся в реке и попытался доказать, что вопрос был поставлен неясно, а я сначала занимался примерно тем же, чем занимался бы нормальный ученик: держал в голове названия, границы и цифры. Потом взгляд вернулся к численности населения. Число выглядело слишком определённо для того, что я знал о способах учёта того времени.

– Константин Иванович, откуда оно?

Арсеньев не сразу понял.

– Какое именно, ваше высочество?

– Число жителей.

– Из официальных сведений, главным образом ревизий.

Я знал, что такое ревизские сказки, но знать исторический термин и увидеть перед собой число, реально полученное этим способом, оказалось совершенно разными вещами.

– Когда была последняя ревизия?

Он назвал год. Я посмотрел в таблицу.

– Но сейчас другой год.

– Разумеется.

– Тогда это не число людей, которые живут там сейчас.

Паткуль тут же вмешался:

– Ты собираешься пересчитать их сам? – Иосиф попросил его не мешать.