Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 6)

Арсеньев объяснил, что население меняется, а статистические сведения всегда относятся к определённому времени. Я показал на страницу:

– Тогда почему здесь не написано, к какому?

Жуковский, присутствовавший на занятии, отложил книгу.

– Это уже обвинение составителю? – я ответил, что хочу понять.

– Это уже не география, – заметил он.

Арсеньев терпеливо объяснил, что между ревизиями существуют другие источники: метрические записи, ведомственные сведения, отчёты местных властей. Я спросил, везде ли сведения собираются одинаково.

– Для разных целей существуют разные формы.

– Тогда как их складывают?

– Не всегда требуется складывать.

– Но если Папа захочет знать, сколько в губернии людей, что ему принесут?

Жуковский улыбнулся.

– География принимает опасный оборот.

– Почему?

– Ещё четверть часа назад нам достаточно было знать, где находится губерния. Теперь мы выясняем, что именно должен получать о ней государь.

– Но это связано.

– Безусловно. Поэтому я и не останавливаю.

Арсеньев вздохнул с видом человека, которому стало ясно, что программу сегодня не спасти.

Я продолжил спрашивать. Если ребёнок родился после ревизии, в ревизии его нет, но он может быть в метрической книге. Если человек уехал, его учёт зависит от состояния и обстоятельств. Военное ведомство имеет собственные сведения о служащих. Казённые, податные, церковные учёты существуют ради разных задач и вовсе не обязаны складываться в одну красивую таблицу. Примерно на пятом вопросе Арсеньев спросил, зачем мне такая точность, ведь для общего представления о губернии достаточно понимать, где населения больше, а где меньше. Первой в голову пришла взрослая формулировка о качестве административных данных, но она была здесь совершенно лишней. Я подумал и ответил проще:

– Если Папа решит, что где-нибудь нужны школы, разве не надо знать, сколько там людей? Если считать неправильно, можно построить мало.

– Разумеется.

– Или врачи. Или хлеб, если неурожай.

Жуковский перестал улыбаться.

– Вот это хороший пример.

– Значит, надо знать.

– Надо. Вопрос только в том, насколько хорошо государство вообще способно знать подобные вещи.

Я повернулся к нему.

– А насколько?

Он рассмеялся.

– Вот теперь вы окончательно испортили географию.

Урок закончился не там, где предполагалось. Мне показали другие таблицы, объяснили общую логику ревизий и несколько видов ведомственных сведений. Чем больше объясняли, тем больше становилось вопросов. Самое интересное состояло в том, что прежнее знание о «плохой статистике империи» вдруг оказалось почти бесполезным. Из будущего легко произнести оценку. Изнутри нужно было выяснить, что именно собирают, зачем, кто получает данные, какие определения использует и где между губернией и Петербургом число меняет смысл. После занятий я нашёл чистую тетрадь и записал: «Как узнают число жителей между ревизиями? Кто получает губернские отчёты? Одинаково ли они составлены? Что происходит, если два сведения не совпадают?»

Мысль о времени раньше приносила тревогу. Мне двенадцать. Я знал, что исторический Александр Николаевич станет императором только в 1855 году. Если события вообще сохранят прежний ход, впереди почти четверть века до престола. В первые дни такая перспектива казалась чудовищной: двадцать с лишним лет в чужом времени прежде, чем наступит хотя бы знакомый по учебникам период. Теперь смысл перевернулся. Четверть века означала, что можно не торопиться. Мне ничего не требовалось исправлять завтра утром, да я почти ничего серьёзного сейчас и не мог сделать. Можно было сначала понять окружающий мир. В прежней жизни я видел достаточно реформ, придуманных людьми, которые начинали с красивого решения и только потом знакомились с устройством проблемы. Повторять этот порядок не хотелось. В тот же вечер пришлось поймать себя на ещё одном удобном допущении: сама фраза «сначала понять, потом улучшать» уже предполагала, будто я обязан что-то улучшать. Почему? Потому что знаю один вариант будущего? Знание не создаёт автоматически обязанности. Потому что когда-нибудь стану императором? Вот это основание выглядело серьёзнее. Если мне действительно достанется власть, от решений которой зависят миллионы людей, сознательно не интересоваться качеством этих решений будет трудно оправдать. Но никакого договора, обязывающего двенадцатилетнего мальчика немедленно становиться спасителем России, я не подписывал. Слово «спаситель» мне не понравилось. Оно слишком легко превращало страну в декорацию для собственной правильности. Лучше было начать с вещи попроще: понять, чему вообще должен научиться человек, которому однажды достанется такая власть.

На следующий день после занятий мы с Мердером шли по галерее. За окнами лежал мокрый первый снег, прогулку на улице сократили, и Карл Карлович рассказывал о возвращении полного распорядка. Я слушал вполуха, потому что с утра вертелся другой вопрос.

– Карл Карлович, чему вообще должен научиться наследник?

Он повернул голову.

– Вот сейчас я несколько встревожен.

– Почему?

– Потому что если вы решили экзаменовать своих воспитателей, мне следовало заранее подготовиться.

– Я серьёзно. История, языки, математика, география понятны. Но это учат не только наследники. А быть государем где учат?

Мердер несколько шагов шёл молча.

– Нигде, если вы спрашиваете о школе, после которой человеку выдают свидетельство о способности управлять империей.

– Жаль.

– Почему?

– Было бы удобно узнать, выдержал ли Папа такой экзамен.

Он остановился и посмотрел на меня, решая, стоит ли смеяться.

– Обязательно передам государю.

– Не надо.

– Поздно.

Я объяснил, что спрашиваю о настоящем деле: вот приносят государю бумагу, спор, проект, проблему, и надо решить. Что должен знать человек, чтобы решить правильно?

– Всё знать невозможно, – сказал Мердер.

– Это я понимаю.

– Уже успех. Для начала надо понять само дело и не торопиться считать его простым.

Ответ мне понравился настолько, что я замедлил шаг.

– А дальше?

– Выслушать людей, которые знают предмет лучше вас.

– Одного?

– Лучше нескольких.

– Несколько тоже могут ошибаться.

– Могут.

– Тогда что делать?

Мердер посмотрел на меня.

– Думать, Александр Николаевич. Смотреть бумаги, сравнивать, понимать, чего каждый хочет и почему говорит именно это. Потом принимать решение.

– А если ошибся?

– Исправить.

– Если уже нельзя?

Он ответил не сразу: