Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 2)
– Как научное описание недостаточно операционализировано, но направление мысли поддерживаю.
Она спросила о петиции. Однокурсники уже собирали подписи, кто-то предлагал написать открытое письмо. Александр не стал говорить, что бесполезно.
– Если считаешь публичную позицию правильной, подпиши. Только не подменяй выбор фантазией, будто одна подпись вернёт мне кафедру. И не говори себе «если все промолчат». Ты отвечаешь за свою подпись и за свой риск. У меня риск сейчас дешевле, чем у вас: мне шестьдесят, детей нет, карьера стала заметно проще. Это разные условия задачи.
– Вы умеете ужасно поддерживать.
– Я не поддерживаю. Я отвечаю на вопрос.
После разговора он сел за статью. Рабочее название было тяжеловесным и честным: «Информационная деградация в персонализированных политических системах». В третьем разделе ему особенно нравилась одна гипотеза: по мере концентрации власти у ближайшего круга руководителя растёт стимул фильтровать плохие новости, что затем усиливает ошибки политики. Красиво. Слишком красиво.
Он перечитал таблицу, проверил код и обнаружил, что часть зависимости почти исчезает после другого способа кодирования кризисных периодов. Несколько минут смотрел на экран с раздражением, потом почувствовал знакомое удовольствие. Жена в таких случаях говорила: «Умный мальчик. Теперь найди вторую ошибку»
Когда они оба ещё работали в университете, она однажды уничтожила ему почти готовую статью за вечер.
– Ты опять придумал население, – сказала она, не отрываясь от таблицы.
– Я ничего не придумал.
– У тебя миграция считается остаточным методом, а потом ты используешь получившуюся оценку как независимую переменную.
– Потому что других данных нет.
– Отсутствие хороших данных не превращает плохие в хорошие.
– Спасибо, капитан очевидность.
– Не хамите специалисту, Александр Маркович.
– Вы сами хамите автору.
– Автор заслужил.
Он тогда ушёл ставить чай, вернулся через десять минут и признал:
– Ненавижу тебя.
Она даже не подняла головы. «Знаю».
– Там хуже, чем ты сказала.
– Тем более любишь.
Он действительно любил. Теперь воспоминание вызвало обычную тихую грусть, не ту острую боль первых месяцев. Александр закрыл таблицу, исправил абзац и подумал, что третий раздел всё равно пока слабее второго.
Сообщение с неизвестного номера пришло около восьми: «Просим находиться по месту регистрации. Сотрудники прибудут в течение часа». Больше ничего. Воскресенского раздражала не угроза, а манера, в которой приказ маскировался под просьбу. Он переслал сообщение адвокату Илье и позвонил. Тот выругался, спросил, есть ли дома лекарства, документы и заряженный телефон, велел ничего не подписывать без него и обещал быть на связи. Александр нашёл тонометр. Давление было 168 на 102. Он посидел пять минут, измерил снова и получил 176. «Плохие данные, проверяем методику»
Страх существовал вполне физиологически: сухость во рту, холод в пальцах, ускоренный пульс. Саму перспективу насилия он по-прежнему понимал плохо. Не то чтобы считал людей неспособными на жестокость; профессионально он мог перечислить функции насилия, от принуждения до демонстрации статуса. Непонятной оставалась награда. Если человек уже подчинён, зачем унижать его дополнительно? Если можно добиться цели без боли, зачем боль? Воскресенский знал ответы из литературы и наблюдений, но внутренне они всегда казались описанием чужой операционной системы.
Звонок прозвучал в 20:22. Александр посмотрел на экран телефона, где Илья как раз писал короткую инструкцию, и пошёл в прихожую. На третьем шаге что-то изменилось. Не боль. Пространство вдруг стало чуть наклонным, левая нога запоздала, а кисть, которой он хотел опереться о стену, не попала туда, куда была направлена. Он успел подумать: «Инсульт». Затем попытался сказать вслух «сейчас»
Он опустился на пол почти без удара. Сознание оставалось ясным, что раздражало сильнее всего: голова прекрасно понимала происходящее и не могла заставить тело выполнить простейшую команду. Левая половина существовала где-то отдельно. Александр попытался дотянуться правой рукой до телефона, промахнулся, попробовал снова. За дверью уже говорили громче. Потом раздался металлический звук. Первой абсурдной мыслью было, что люди, пришедшие его задерживать, теперь обязаны будут вызвать скорую. Система неожиданно поменяла задачу.
Страх начал отступать вместе с ощущениями. Пришла сонливость, затем странная лёгкость. Мысли прыгали, но одна почему-то вернулась к старому разговору с женой о преемственности. Он тогда долго объяснял ей модель персонализированной системы, в которой слишком многое зависит от ответа на вопрос «кто придёт после первого лица». Она дослушала и сказала:
– Ты опять задаёшь вопрос на уровень ниже.
– Какой выше?
– Не кто будет после Николая. Почему от ответа вообще должно зависеть столько всего?
Он тогда раздражённо спорил, что это разные уровни анализа. Сейчас имя всплыло само: Николай. Николай Павлович. Потом Александр. Александр Николаевич. История сложила знакомую пару, и Воскресенский почти успел усмехнуться: какая интересная параллель вырисовывается. Следующей ясной мысли уже не было.
Часть первая
Глава 1
Первым вернулся холод. Что-то мокрое лежало на лбу, потом исчезло, и на несколько секунд мне стало легче, но почти сразу ткань вернулась, перевёрнутая другой стороной, холодная и тяжёлая. Я чувствовал её очень отчётливо. Менее отчётливо существовало всё остальное: тупая боль за глазами, пересохшее горло, неприятный вкус во рту и слабость, от которой даже попытка пошевелиться казалась чрезмерной тратой сил. Последнее воспоминание относилось к совершенно другому месту. Я сидел на полу собственной квартиры, прислонившись к столу, и с некоторым профессиональным отстранением наблюдал, как одна половина тела перестаёт выполнять распоряжения. В дверь стучали. Потом дверь, кажется, открыли. Кто-то говорил со мной слишком громко и слишком просто, как говорят с человеком, про которого уже поняли, что обычную речь он не воспринимает. Дальше память распадалась: лицо, потолок, движение света, раздражение оттого, что я не успел исправить ошибку в статье. Мне казалось, что я тогда понял, что умираю, но теперь это воспоминание уже не выглядело особенно убедительным. Люди при инсульте понимают множество вещей неправильно. Наверное, я не умер. Это было самым простым объяснением, а потому начать следовало с него.
Я лежал неподвижно и слушал. Где-то рядом тихо звякнуло стекло. Женщина сказала несколько слов, мужчина ответил. Я не сразу заметил, что разговор идёт по-французски, потому что понимал его без перевода. Это было странно. В прежней жизни я читал по-французски медленно и с помощью словаря, а говорил только тогда, когда альтернативой было остаться голодным или потеряться. Сейчас незнакомая женщина сказала, что вода снова слишком тёплая, и мысль вошла в сознание непосредственно, без привычного промежуточного преобразования слов в русский. Я решил пока не делать из этого ничего. При поражении мозга возможны довольно причудливые эффекты. Я не невролог и не имел даже приблизительного представления о том, что именно способен выдать повреждённый мозг в пограничном состоянии. Возможно, мне снится. Возможно, я в коме. Возможно, это постинсультный бред. В сравнении с остальными объяснениями эти три выглядели почти консервативно.
Я попробовал открыть глаза. Свет оказался слабым, но голова немедленно отозвалась болью, и я снова зажмурился. Следующую попытку предпринял осторожнее. Сначала увидел только высокий потолок и край тяжёлой занавеси, потом женщину, сидевшую рядом с постелью. Она заметила движение и тихо спросила по-французски:
– Саша?
Голос был низковатым, мягким, сейчас заметно сорванным усталостью. Я посмотрел на её лицо и на несколько секунд забыл о необходимости что-либо проверять. Я её знал. Не мог назвать, не мог вспомнить, где видел, не мог извлечь из памяти ни одного разговора, но знал совершенно определённо: если она чуть наклонит голову влево, выбьется светлая прядь возле уха; руки у неё почти всегда прохладные; когда она старается не плакать, сначала меняется рот, а уже потом глаза. Прядь действительно выбилась. От этого мне стало страшно. Женщина придвинулась ближе и взяла мою руку, и я только теперь заметил, что рука маленькая. Её пальцы почти полностью охватывали мою кисть, тонкую, детскую, с прозрачной кожей над синими жилками.