Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 1)

Евгения Небова

Освободитель. Том первый

Пролог

Семинар начался в десять, и к половине двенадцатого Александр Маркович Воскресенский уже успел один раз рассердиться на аудиторию, дважды порадоваться и один раз поймать самого себя на ошибке. Последнее случалось не каждый день и потому ценилось особенно. На доске ещё оставалась схема, нарисованная им минут двадцать назад: падение доверия к институтам, затем политическое отчуждение, затем радикализация. Схема выглядела аккуратно, стрелки шли в одну сторону, и именно поэтому она начала раздражать его ещё до того, как студентка у окна подняла руку.

– А почему вы считаете, что падение доверия вызывает радикализацию, а не наоборот? – спросила она.

Воскресенский уже открыл рот, чтобы ответить, и остановился. Вопрос был лучше, чем ему сначала показалось.

– Потому что я сейчас нарисовал стрелку, – сказал он.

Несколько человек засмеялись.

– Это, конечно, сильное доказательство, но попробуем найти ещё одно.

Он прошёлся вдоль стола, вернулся к доске и посмотрел на собственную схему как на чужую.

– Что ещё может одновременно снижать доверие и увеличивать радикализацию?

Аудитория ожила. Кто-то предложил экономический кризис, кто-то потерю статуса, кто-то изменение структуры медиа. Марина, та самая студентка у окна, сказала, что политически активные люди вообще могут раньше начать замечать недостатки институтов, поэтому направление причинности окажется обратным. Воскресенский кивнул, взял губку и стёр стрелку.

– Вот здесь я вам сейчас наврал.

– То есть вы тоже попались? – спросил кто-то.

– Конечно. Докторская степень не выдаётся вместе с иммунитетом к когнитивным искажениям. Было бы очень удобно, но ВАК почему-то жадничает.

Ему нравились такие минуты. Не потому, что преподаватель великодушно позволял студентам его поправить, и не потому, что из признания ошибки можно было сделать красивый педагогический жест. Ему действительно становилось приятно, когда модель ломалась в руках. Ошибка означала, что несколько минут назад он понимал предмет хуже, чем сейчас, а это почти всегда хорошая новость. В молодости он любил выигрывать споры сильнее. С возрастом удовольствие сместилось: если собеседник находил серьёзный изъян, разговор становился интереснее. Победа часто завершала мысль, хорошее возражение открывало следующую дверь.

Поэтому оставшиеся двадцать минут семинара они провели, разбирая уже не радикализацию, а способы различить причинные механизмы. Марина предложила панельные данные, парень с первого ряда спросил, что делать с самоотбором, а когда кто-то начал уверенно рассуждать о «русской национальной привычке не доверять государству», Воскресенский попросил сначала объяснить, как именно измеряется национальная привычка и где лежит контрольная группа.

– Не произносите фамилий, Марина, – добавил он, когда она слишком выразительно улыбнулась.

– Я хочу спокойно дожить до конца семестра.

После занятия его ждал заведующий кафедрой. Это было понятно по двум сообщениям в телефоне и по тому, что секретарь, обычно говорившая с ним из соседней комнаты, вышла в коридор лично. Воскресенский сложил ноутбук, сунул в сумку пачку студенческих работ и поднялся. Колено отозвалось привычной тупой болью.

В последние годы тело всё чаще требовало учитывать себя в расписании, что Александр Маркович считал дурно организованной системой управления. Врач говорил о ходьбе, гимнастике и весе; Воскресенский признавал аргументы убедительными, покупал удобные кроссовки и затем с высокой дисциплиной не находил времени на гимнастику. Жена сказала бы, что физиология не уважает его занятость. Она вообще обладала неприятной способностью формулировать очевидное именно тогда, когда очевидное хотелось отложить.

Сергей Леонидович ждал в кабинете один. На столе стояли две чашки, но кофе в них давно остыл. Он не предложил сесть, потому что Александр и без предложения сел в кресло напротив. Несколько секунд оба смотрели друг на друга. Они знали друг друга больше двадцати лет, достаточно долго, чтобы не тратить время на обязательное выражение удивления.

– Контракт не продлевают, – сказал заведующий.

– Понятно. С какого числа?

Сергей Леонидович поморщился.

– Формально с конца месяца. Но занятия лучше прекратить сейчас.

– Кому лучше?

– Саша.

– Я не придираюсь к словам. Кому именно лучше?

Тот отвёл взгляд к окну.

– Университету.

Воскресенский кивнул.

– Университет не может оказаться в положении. В положение его ставят люди своими решениями. Кто решил?

Ответа он почти не ожидал и действительно не получил. Вместо него прозвучало привычное: сверху просили не обострять, ситуация неприятная, после последних публикаций и статуса иностранного агента всё стало сложнее, никто лично не хочет устраивать скандал. Александр слушал без раздражения, пока Сергей не сказал:

– Я ничего не могу сделать.

Тогда он поднял глаза.

– Нет. Можешь. Можешь уволиться, публично возразить, отказаться подписывать распоряжение. Просто цена каждого варианта для тебя неприемлема. Это нормально. Но это называется «не выбираю», а не «не могу».

Сергей Леонидович устало усмехнулся.

– Ты невыносим.

– Мне это уже говорили люди, чьему мнению я доверял гораздо больше.

Они всё-таки выпили холодный кофе. Воскресенский попросил разрешить ему самому сообщить студентам, что курса больше не будет, и получил отказ: любое его объяснение, по словам заведующего, превратят в политическое заявление.

– Это не моя проблема.

– Это станет моей.

Александр уже приготовил резкость, но остановился. В чужой трусости легко находить моральный изъян, когда риск оплачивает другой человек. Сергей имел жену, ипотеку, дочь в университете, и публичный жест стоил ему совсем не того, что шестидесятилетнему вдовцу, чья академическая карьера уже почти закончилась.

– Хорошо, – сказал Воскресенский.

– Не буду устраивать тебе героическую биографию без согласия.

Перед уходом Сергей задержал его у двери и добавил тише:

– Сегодня звонили из какого-то отдела. Спрашивали, дома ли ты обычно вечером.

– Очень содержательно.

– Саша, я серьёзно.

– Я тоже. Назвались?

– Нет.

– Тогда данных пока мало.

– Ты когда-нибудь перестанешь разговаривать как на семинаре?

Воскресенский подумал.

– Вероятно, при выраженном когнитивном снижении.

На улице моросило. Он зашёл в магазин у дома, купил хлеб, молоко и лимоны. Лимоны не были нужны, но рука потянулась сама: дома на холодильнике уже семь лет висела маленькая записка, которую он никак не выбрасывал. «Купи лимоны. И проверь выборку, герой». Бумага выцвела, магнит с университетской конференции облупился.

Жена оставила эту записку в один из обычных дней, когда была ещё здорова настолько, что никто не считал дни особенными. После её смерти Александр сначала не трогал вещи из суеверной нежности, потом большая часть быта постепенно изменилась, а записка осталась. Не алтарь и не ежедневная рана. Просто предмет, который давно перестал требовать решения. В прихожей на стуле лежал шарф. Он машинально подумал её голосом: «Шкаф в сорока сантиметрах». «Знаю»

Марина позвонила, когда он разогревал вчерашний суп. Она говорила быстро, с тем виноватым напряжением, которое у студентов появляется перед фразой «я, наверное, задаю глупый вопрос». Вопрос был не глупый. В курсовой у неё получалось, что политическое недоверие сильнее связано с готовностью к протесту среди мужчин младше тридцати пяти, и она уже почти придумала объяснение, когда заметила, что панельная выборка в этой группе гораздо хуже удерживается между волнами.

– То есть я вижу эффект, потому что у меня вываливаются другие?

– Возможно. Сначала посмотри, кто именно вываливается. Потом решим, существует ли эффект.

Марина замолчала, затем сказала:

– Вас правда уволили?

Воскресенский налил суп в тарелку.

– Не продлили контракт. В наших краях это считается более изящной формой.

– Это же полное днище.