Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 12)

– Это я понимаю. А историю тебе зачем?

– Чтобы знать историю.

– Географию?

– Чтобы знать страны.

– Арифметику?

– Саша, ты совсем дурак после болезни?

– Наоборот, все говорят, что умнее. – Она закатила глаза.

– Тогда почему спрашиваешь?

Я взял со стола её тетрадь. Арифметика была вполне серьёзная, не игрушечная. На соседнем листе лежали аккуратные французские упражнения. Её образование вовсе не было тем карикатурным «танцы, вышивание и как улыбаться мужу», которое легко представить человеку из будущего. Мэри учила языки, историю, географию, арифметику, Закон Божий, читала, занималась музыкой и рисунком. Для девочки её положения это было хорошее образование, гораздо лучше того, что получало подавляющее большинство мужчин империи. И всё-таки его цель отличалась от моей.

– А фортификацию тебе не преподают? – Она рассмеялась.

– Нет.

– Почему смешно?

– Что я буду делать с фортификацией?

– То же, что я.

– Ты будешь командовать армией.

– Я надеюсь делать это как можно реже.

– Папа говорит, государь должен знать военное дело.

– Папа много чего говорит.

– Не говори так при нём.

– Я говорю не против Папы. – Она забрала у меня тетрадь.

– Я всё равно не хочу учить фортификацию.

– А если бы хотела? – Мэри пожала плечами.

– Тогда попросила бы Папу.

– Он бы разрешил?

– Наверное.

Вот здесь я остановился. Это было важно. Я почти автоматически начал строить модель системы, в которой девочке запрещено знание, а реальная Мэри ответила: если бы захотела, вероятно, попросила бы отца. Возможно, ей действительно дали бы учителя. Императорская дочь имела привилегии, которые плохо помещались в общую схему женского образования. Не стоило придумывать угнетение там, где конкретный человек его пока не ощущал.

– А статистику ты хочешь?

– Нет.

– Почему?

– Потому что ты рассказываешь про неё ужасно скучно.

– Неправда.

– Ты однажды за ужином говорил про губернаторские отчёты.

– Это было интересно.

– Тебе.

– Папа тоже заинтересовался.

– Папа государь. Ему положено. – Я посмотрел на неё.

– А тебе что положено? – Она опять пожала плечами, уже не замечая вопроса как чего-то необычного.

– Учиться. Потом выезжать. Потом когда-нибудь выйду замуж.

– За кого?

– Откуда я знаю?

– И куда?

– Саша!

– Мне интересно.

– Ты теперь ужасный. – Она поднялась и начала собирать книги.

– Маман говорит, что, может быть, я вообще останусь в России.

Я знал, что так и будет. Знал мужа, которого она выберет. Знал дворец, который получит её имя. Знал, что Мария Николаевна окажется женщиной довольно самостоятельной, живой, упрямой и далеко не беспомощной. Сейчас передо мной стояла одиннадцатилетняя девочка, которой уже преподавали много хороших и полезных вещей, но не те, которые должны были готовить человека к принятию решений о государстве. В моём расписании само собой появлялись дисциплины, связанные с будущей функцией. В её расписании само собой появлялись музыка, рисунок, языки, манеры, знания, необходимые образованной великой княжне. Никто не собирался сделать Мэри глупой. Наоборот, её старались хорошо образовать. Просто ещё до того, как способности ребёнка успели полностью проявиться, общество уже знало, для какой жизни эти способности понадобятся.

– Мэри, а тебе нравится история? – Она посмотрела на меня как на человека, который наконец задал нормальный вопрос.

– Да. Иногда.

– А арифметика?

– Когда получается.

– Ты ведь не хуже Паткуля считаешь.

– Лучше.

– Это правда.

– Конечно правда.

– Тогда почему ему будут рассказывать вещи, которые тебе не расскажут? – Она задумалась лишь на секунду.

– Потому что он мальчик.

И снова никакого возмущения. Просто факт. Так устроено. Я помог ей сложить книги и ничего больше не спросил. Мэри уже потеряла интерес к теме и рассказывала, какое платье Маман разрешила надеть на один из предстоящих вечеров. Я слушал внимательнее, чем раньше. Не потому, что внезапно заинтересовался платьем, а потому, что теперь понимал: её мир нельзя свести к тому, чего в нём нет. Для неё музыка, наряды, танцы, семья, будущие выезды и разговоры были не навязанной пустотой вместо настоящей жизни. Это и была настоящая жизнь, такая же наполненная отношениями, удовольствием, амбициями и выбором, как моя. Но учебная программа всё равно не давала покоя. Она была хорошей, и именно поэтому различие становилось интереснее. Если бы Мэри вообще не давали образования, вопрос был бы простым: ей запрещают знать. Но её учили много и старательно. Разница находилась не между знанием и невежеством, а между двумя наборами ожидаемой компетентности. Меня с детства постепенно готовили к тому, чтобы однажды иметь дело с армией, администрацией, законами, территорией и государственными сведениями. Мэри готовили к тому, чтобы быть образованной женщиной её круга, дочерью государя, хозяйкой большого дома, женой человека соответствующего положения и участницей придворной жизни.

Сначала общество определяло будущую роль, потом под неё давало знания. Через двадцать лет различия в знаниях можно будет предъявить как доказательство естественности самой роли: женщины не занимаются тем-то, потому что они этого не знают. А откуда им было знать то, чему их заранее решили не учить? Мысль была знакомой до банальности из моей прежней жизни, но в новом времени она впервые сидела передо мной за столом, сердито закрывала французскую книгу и была моей младшей сестрой. Мэри закончила собирать тетради.

– Пойдём?

– Куда?

– Маман разрешила посмотреть украшения для завтрашнего вечера. Только не начинай спрашивать, сколько людей их делало. – Я встал.

– Не буду. – Она подозрительно прищурилась.

– Правда?

– Сегодня нет.

– Ты всё-таки стал лучше после болезни.