Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 13)

Мы вышли вместе. Я ещё раз посмотрел на её книги, оставшиеся на краю стола, и решил, что пока не знаю о женском воспитании даже достаточно, чтобы правильно сформулировать вопрос. Это было уже привычное состояние и почти приятное. Значит, сначала следовало посмотреть, чему действительно учат Мэри, чему учат других девочек, что из этого выбирают родители, что считается обязательным и какие возможности появляются, если девочка сама захочет выйти за пределы программы. Не исправлять. Сначала понять. Но на этот раз за вопросом стоял человек, которого я любил, и оттого терпение давалось чуть труднее.

Глава 4

19 января 1831 года

Я всё ещё думаю о наказаниях. Чем больше думаю, тем меньше понимаю, что именно люди называют справедливостью.

Если два человека сделают одно и то же, их вовсе не обязательно накажут одинаково. Дворянина нельзя высечь, а другого человека можно. Для ребёнка и взрослого будут разные меры. Солдата накажут за то, за что штатского, может быть, вовсе не станут наказывать. Иногда дело зависит от возраста, иногда от звания, иногда от того, кому человек подчинён. Всё это окружающим кажется совершенно естественным.

Наверное, иногда различие разумно. Было бы странно требовать от пятилетнего того же, что от взрослого. Но возраст по крайней мере имеет отношение к самому человеку и к тому, чего от него можно ожидать. Почему одно и то же действие становится более или менее достойным наказания оттого, что человек родился дворянином, я понимаю гораздо хуже.

Ещё страннее, что человека можно заставить отвечать не только за себя. Наказывают целую часть, если виноватых не нашли. Сердятся на всех слуг из-за проступка одного. Семья может терпеть последствия поступка своего главы. И никто при этом не говорит, что наказывает невиновных. Как будто вина иногда умеет переходить с человека на тех, кто стоит рядом с ним.

Может быть, потому, что наказание не всегда существует только для виноватого. Им ещё хотят восстановить порядок, устрашить других, заставить лучше смотреть за своими, показать, что проступок не останется без последствий. Тогда становится понятнее, зачем наказывают тех, кто сам ничего не сделал.

Но справедливее от этого не становится.

Кажется, я раньше смешивал два разных вопроса: **зачем наказывают** и **за что человек заслуживает наказания**. На первый может быть очень много полезных ответов. На второй ответ должен каким-то образом относиться к самому человеку.

Пока я не понимаю, где именно проходит эта граница.

Польша вошла в мою жизнь задолго до того, как я понял, что это Польское восстание. Поначалу она существовала в виде обрывков взрослых разговоров: «Опять из Варшавы», «Есть письмо от Константина», «Государь занят польскими делами», «Сегодня доклад будет позже». Папа стал чаще исчезать из семейной жизни, хотя после Рождества я вообще видел его меньше и сначала связывал это с обычным возвращением государственных обязанностей после праздников. Маман время от времени получала письма, после которых становилась рассеяннее, спрашивала, есть ли новости от великого князя Константина, и один раз неожиданно резко ответила фрейлине, предложившей что-то совершенно безобидное. Через несколько минут она извинилась и призналась, что плохо спала. Я знал, что дядя Константин находился в центре польских событий, и где-то на периферии сознания даже существовало старое историческое знание о его роли в Царстве Польском. Но исторические сведения редко лежат в памяти аккуратной таблицей с датами. Имя вызывает биографию, событие вызывает следующее событие, а фраза «из Варшавы опять дурные новости» вовсе не обязана немедленно открывать нужный параграф учебника.

Для двенадцатилетнего Саши происходящее тоже не было чем-то совершенно посторонним. Папин брат, которого в семье называли и обсуждали как живого родственника, оказался вынужден покинуть Варшаву. Маман тревожилась, Папа сердился, в доме стало больше офицеров и курьеров, а некоторые взрослые разговоры при нашем появлении прекращались. Этого было достаточно, чтобы дети знали: в Польше мятеж. Недостаточно, чтобы понимать его устройство. Паткуль, например, однажды сообщил нам с Иосифом, что «поляки взбунтовались против государя», причём произнёс это с той уверенностью, которая обычно появляется у ребёнка после того, как он услышал одну фразу от взрослого и не успел услышать вторую. Мы сидели у окна после занятия, ожидая Мердера. Паткуль возился с перочинным ножом, пытаясь вырезать из щепки нечто, что он называл кораблём, хотя сходство с судном зависело исключительно от доброй воли наблюдателя. Иосиф читал, а я пытался понять задачу, которую Арсеньев оставил на завтра.

– Я бы на месте государя давно послал туда армию, – сказал Паткуль.

– Куда? – спросил Иосиф.

– В Польшу.

– Она уже там есть.

– Другую. Большую.

– Очень точный военный план. – Паткуль не почувствовал насмешки.

– Мятеж ведь надо подавить.

– А чего они хотят? – спросил я. – Он перестал строгать.

– Кто?

– Поляки.

– Независимости.

– Все?

– Ну... те, которые взбунтовались.

– Тогда не поляки вообще.

– Саша, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Вот я как раз не уверен. – Иосиф закрыл книгу пальцем.

– Сейчас начнётся.

– Что?

– Ты спросишь ещё восемь раз.

– Я задал нормальный вопрос. Из-за чего начался мятеж? – Паткуль посмотрел на Иосифа, Иосиф на Паткуля. Оба, очевидно, обнаружили, что знают значительно меньше, чем предполагали.

– Они не любят дядю Константина, – наконец сказал Паткуль.

– Почему?

– Он строгий.

– Карл Карлович тоже строгий.

– Не так.

– Как?

– Откуда я знаю? Польские офицеры его ненавидят.

– Все? – Паткуль бросил щепку.

– Невозможно с тобой разговаривать.

– Потому что ты говоришь «все», когда не знаешь, сколько.

– Никто не знает, сколько.

– Вот именно. – Иосиф всё-таки улыбнулся.

– Пожалуй, это был девятый вопрос.

В тот момент разговор не привёл ни к чему. Я снова занялся задачей, Паткуль вернулся к своему кораблю, а минут через десять пришёл Мердер и сообщил, что прогулка состоится несмотря на снег. Польша отошла куда-то на задний план вместе со всеми прочими делами взрослых. Так бывало постоянно. Ребёнок может жить в доме государственного деятеля во время международного кризиса и гораздо острее переживать, что ему не разрешили взять другую лошадь.

Однако вокруг продолжали говорить. Арсеньев однажды упомянул Царство Польское на географии и почти сразу столкнулся с моей новой привычкой задавать вопросы. Я уже знал, что оно связано с Россией не так, как обычная губерния, но «не так» оказалось удивительно содержательным. У него была собственная конституция, сейм, армия, администрация; русский император являлся одновременно польским королём. На карте это выглядело частью одного государства, а юридически конструкция была заметно сложнее. Арсеньев объяснял спокойно, стараясь не превращать урок в обсуждение текущего мятежа, и я впервые почувствовал, насколько слово «принадлежит» плохо описывает государственные устройства.

– Значит, Польша не просто российская область?

– Царство Польское соединено с Российской империей особым образом, – ответил Арсеньев. – Государь император есть также король польский.

– А законы у них свои?

– В значительной мере.

– И сейм настоящий?

Паткуль снова вклинился:

– Нет, нарисованный. – Арсеньев посмотрел на него.

– Александр Владимирович, если вам нечем заняться, я могу помочь. – Паткуль затих.

– Настоящий, ваше высочество. Хотя полномочия его, разумеется, ограничены властью монарха и конституцией.

– А армия?

– Своя.

– Тогда почему дядя Константин ею командовал?

– Потому что государь поручил ему командование.

– Польские офицеры обязаны ему подчиняться?

– Разумеется.

– Но он не король.

– Нет.