Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 14)

– И не поляк. – Арсеньев снял очки.

– Я чувствую, что мы опять покидаем географию.

– Я просто хочу понять конструкцию.

– Это хорошее желание. Но конструкция Царства Польского достаточно сложна, чтобы посвятить ей отдельный разговор.

– Тогда можно отдельный? – Он вздохнул, но по выражению лица было видно, что на самом деле не возражает.

– Спросите Василия Андреевича. Он будет счастлив, что вы нашли ещё один способ увеличить учебную программу.

Это я и собирался сделать, но не сделал. В тот день приехал кто-то из родственников Маман, вечером были гости, назавтра верховая езда, затем несколько занятий, потом я поссорился с Паткулем из-за совершенно постороннего дела. Жизнь снова отодвинула историю. Я знал, что в Варшаве продолжается мятеж, но понятие «мятеж» оставалось текущей новостью, а не историческим названием.

Перелом произошёл спустя несколько дней за завтраком. Папа обычно не завтракал с нами в это время, но в то утро появился ненадолго, уже одетый для дел. Он был спокойнее, чем в предыдущие дни, и именно поэтому я сразу заметил, что случилось что-то особенно дурное. Когда человек постоянно раздражён, новая неприятность теряется в общем фоне; когда он становится очень собранным, начинаешь смотреть внимательнее. Маман спросила его по-французски:

– Есть подтверждение? – Папа кивнул.

– Есть.

– Окончательно?

– Сейм принял решение. – Мэри, сидевшая рядом, посмотрела сначала на него, потом на Маман.

– Какое решение? – Папа помолчал, словно только сейчас вспомнил, что за столом дети.

– Польский сейм объявил, что я больше не их король.

– Они могут так сделать? – спросила Мэри.

– Нет, – сказал Николай.

Это «нет» прозвучало с такой окончательностью, что для любого нормального двенадцатилетнего ребёнка разговор на этом завершился бы. Для меня он только начался. Польский сейм. Лишение Николая польской короны. Я посмотрел на Папу и внезапно почувствовал, как где-то в памяти открылась дверь. Ноябрьское восстание. Не просто «мятеж в Варшаве». Польское восстание 1830–1831 годов. То самое. Пётр Высоцкий, юнкера, попытка захватить Константина в Бельведере, польская армия, потом Дибич, Грохов, поражение восстания, эмиграция, ликвидация большей части автономии Царства Польского. Я сидел с ложкой в руке и с совершенно идиотским запозданием понимал, что история, которую много лет знал как законченный сюжет, уже два месяца происходила вокруг меня.

Часть подробностей сразу начала всплывать именно потому, что получила правильное название. Это было похоже на поиск файла по неверному имени: всё лежит на диске, но пока не нашёл нужную папку, кажется, что информации нет. Я помнил, что восстание началось в конце ноября, помнил польский сейм, детронизацию Николая, войну 1831 года и то, что после поражения автономия будет резко урезана. Помнил последующие репрессии, эмиграцию польской элиты и десятилетия русско-польской вражды. Но чем сильнее пытался восстановить события января по дням, тем быстрее обнаруживались дыры. Кто именно сейчас управлял в Варшаве? Члопицкий ещё диктатор или уже ушёл? Когда именно появляется Чарторыйский во главе правительства? Какие условия Петербург передавал польским представителям? Какие предложения реально существовали до детронизации? Что уже решено, а что ещё нет? Вот этого я не помнил. И именно эта нехватка памяти оказалась полезнее узнавания.

– Саша? – Я поднял глаза. Маман смотрела на меня.

– Что?

– Ты застыл.

– Я задумался. – Папа усмехнулся без веселья.

– В последнее время это твоё обычное состояние. – Я осторожно положил ложку.

– Папа, а что, собственно, происходит?

– В каком смысле?

– В Польше. Не последняя новость. Вообще. – Папа явно ожидал другого вопроса.

– Ты знаешь достаточно. В Варшаве подняли мятеж. Константин вынужден был оставить город. Теперь мятежники окончательно отбросили законность и объявили короля низложенным.

– Почему подняли? – Николай нахмурился.

– Потому что нашлись люди, решившие, что могут добиться политических целей оружием.

– Каких целей?

– Саша.

В голосе появилась первая нотка раздражения, но Маман вмешалась:

– Ты сам всё время говоришь, что он должен интересоваться государственными делами. – Папа бросил на неё взгляд.

– Я ещё пожалею об этом.

– Уже жалеешь. – Он вздохнул и повернулся ко мне.

– Хорошо. Часть польской молодёжи и офицеров давно была заражена революционными идеями. После событий во Франции и Бельгии они решили, что настал удобный момент. Напали в Варшаве, пытались захватить Константина, вооружили толпу. Дальше слабость и нерешительность местных властей позволили беспорядку превратиться в открытый мятеж.

– А чего они хотели сначала?

– Я только что объяснил.

– Нет. Ты объяснил, что они сделали.

За столом стало чуть тише. Маман опустила глаза, скрывая улыбку. Мэри смотрела с неподдельным интересом. Папа несколько секунд изучал меня, затем всё-таки ответил:

– Сначала многие из них говорили о соблюдении польской конституции, об удалении Константина, о переменах в управлении. Другие хотели большего. Теперь, как видишь, речь уже идёт о разрыве с династией.

– Они говорили, что конституция не соблюдается?

– Говорили многое.

– А соблюдалась?

Теперь Маман тихо произнесла:

– Саша. – Не предупреждение, скорее напоминание о границе. Папа, однако, не рассердился.

– Не в том смысле, который придают ей польские оппозиционеры. Конституция не давала сейму права превращать каждое несогласие с короной в борьбу против правительства.

– Я не про это. Там написано, что именно Папа должен делать?

– Разумеется.

– И что сейм должен?

– Разумеется.

– Тогда можно посмотреть? – Николай покачал головой с выражением человека, который внезапно увидел впереди очень длинную дорогу.

– Конституцию?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы понимать, о чём они спорят. – Папа посмотрел на Маман.

– Это всё болезнь.

– Я предупреждала, что он стал серьёзнее.

– Слишком.

Я решил, что разговор закончен, но Николай вдруг сказал:

– Попроси Василия Андреевича. Пусть объяснит тебе устройство Царства. Только не воображай, что чтение конституции сделает тебя судьёй между мной и мятежниками.

– Не буду.

– Вот это обещание запиши отдельно. – После завтрака я действительно пошёл к Жуковскому. Он выслушал просьбу значительно спокойнее, чем Папа.

– Значит, наконец добрались до Польши.

– Я давно слышал про мятеж.