Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 11)

Я мог не знать, истинно ли богословское объяснение происходящего, и при этом слышать музыку. Мог сомневаться в метафизике и понимать, почему Маман крестится особенно медленно, почему Мэри рядом перестала вертеться, почему Папа, обычно неспособный провести несколько минут без дела, стоит совершенно неподвижно.

В моей прежней эпохе религию часто обсуждали как набор убеждений: верит человек в существование Бога или не верит, принимает догматы или отвергает, принадлежит к конфессии или нет. Здесь я физически ощущал, насколько этого описания недостаточно.

Религия была ещё действием, привычкой тела, календарём, музыкой, общим временем, языком смерти и благодарности, способом пережить страх за больного ребёнка. Маман, возможно, за дни моей горячки сказала Богу больше, чем врачу, и я не мог относиться к этому с высокомерной усмешкой только потому, что не умел доказать адресата её слов. Когда все перекрестились, моя рука сделала то же. Я не почувствовал, что солгал, но и верующим от этого не стал. Странным образом мне этого пока хватало.

После службы дворец резко вернулся к земному. Дети хотели подарков, взрослые обсуждали обед, кто-то торопился, кто-то искал потерянную вещь, а Маман почти сразу снова превратилась из императрицы, стоящей перед иконами, в женщину, пытающуюся не дать Мэри раньше времени заглянуть за нужную дверь.

На Рождество ёлок действительно оказалось несколько. Я знал, что они будут, и всё равно испытал то детское возбуждение, которое совершенно не зависело от количества прожитых мной лет. В комнатах горели свечи, на ветвях висели сладости и маленькие украшения, вокруг лежали подарки.

Маман наслаждалась нашей реакцией почти больше, чем мы самими вещами. Мэри вскрикивала, Ольга старалась держаться достойнее и всё равно забывала, маленького Костю вообще приходилось несколько раз возвращать от одной вещи к другой, потому что он хотел немедленно получить всё и одновременно.

Мне достались книги, несколько предметов для занятий, вещи, которые тело Саши узнавало как желанные прежде, чем я успевал понять почему, и одна вещь, совершенно бесполезная с точки зрения шестидесятилетнего профессора и потому особенно прекрасная: новая модель пушки, достаточно подробная, чтобы рассматривать механизм, и достаточно игрушечная, чтобы через десять минут мы с Паткулем уже пытались решить, можно ли из неё чем-нибудь выстрелить.

– Нельзя, – сказал Иосиф.

– Почему?

– Потому что это модель.

– В настоящей пушке тоже сначала была модель, – сказал Паткуль.

– Это ничего не значит. – Я осмотрел ствол.

– Вообще-то можно попробовать... – Карл Карлович возник рядом.

– Вообще нельзя.

– Вы даже не знаете, что мы собирались делать.

– Именно поэтому нельзя заранее.

– Это несправедливо.

– Зато действует. – Мэри, проходившая мимо с кукольным сервизом, остановилась.

– Вы опять что-то ломаете?

– Пока нет.

– Тогда я позову, когда сломаете.

– Почему?

– Хочу видеть лицо Карла Карловича.

Мердер сказал:

– Великая княжна, я рад, что моя педагогическая деятельность доставляет семье столько удовольствия.

Мэри сделала реверанс с таким серьёзным лицом, что рассмеялся даже он. В течение нескольких часов всё было именно так: подарки, разговоры, детский шум, взрослые визиты, лотерея для свиты, переходы из комнаты в комнату. Я знал, что нахожусь в Зимнем дворце, в семье российского императора, посреди исторического периода, который в прежней жизни изучал по книгам. Но историчность происходящего почти исчезла под обыкновенностью семейного праздника. Папа мог двадцать минут пытаться заставить трёхлетнего сына надеть башмак, Мэри обижалась, потому что Ольга что-то получила раньше неё, Костя устал и начал капризничать, Паткуль пытался выяснить, нельзя ли обменять часть сладостей на что-нибудь более полезное, а Иосиф заявил, что сладости сами по себе полезны, если их есть. Я обнаружил, что смеюсь настолько часто, что к вечеру болят мышцы лица. Вот, пожалуй, что сильнее всего меняло отношение к прошлому. История в учебнике неизбежно сортирует людей по значимости событий. Николай Первый там состоит из восстания декабристов, цензуры, бюрократии, войн и внешней политики; Александра Фёдоровна из происхождения, брака, детей и нескольких характеристик современников; Мария Николаевна из даты рождения, брака, художественных интересов и Мариинского дворца. В жизни Папа мог двадцать минут пытаться заставить трёхлетнего сына надеть башмак. И это тоже был Николай Первый. Не «настоящий» вместо исторического, просто тот же человек целиком.

К вечеру я устал и ушёл раньше взрослых. Иосиф и Паткуль ещё оставались, но мы договорились встретиться утром. Паткуль, уходя, заявил:

– Ты всё-таки стал другим. – Я посмотрел на него.

– В каком смысле?

– Раньше ты бы уже попробовал выстрелить из пушки.

Иосиф сказал:

– Раньше он сначала выстрелил бы, а потом спросил, почему нельзя.

– Вот! – обрадовался Паткуль. – А теперь наоборот.

– Это называется ум.

– Это называется старость. – Я бросил в него небольшой диванной подушкой. Он увернулся.

– Видишь, не всё потеряно.

Когда они ушли, я ещё некоторое время думал о фразе «стал другим», но тревоги она уже почти не вызвала. Они замечали изменение, потому что изменение действительно существовало. Только объяснение у них было нормальное: болезнь, взросление, характер. Через год, возможно, Паткуль будет рассказывать кому-нибудь, что я «всегда любил задавать вопросы», и сам будет в это верить.

После Рождества дни до Нового года шли легче. Уроков было меньше, прогулок больше, взрослые были заняты собственными праздничными обязанностями. В один из таких вечеров я застал Мэри за занятиями. Это случилось почти случайно: я искал Жуковского, которого не оказалось у себя, прошёл через несколько знакомых комнат и услышал голос сестры. Она читала по-французски, медленно и с тем особенным раздражением, которое возникает, когда текст не представляет трудности, но читать его всё равно велено вслух. Я заглянул. Мэри сидела за столом; рядом лежали тетради, книга, нотная папка и лист с рисунком. Её наставница сидела напротив и поправляла произношение там, где, по моему слуху, поправлять почти нечего. Мэри заметила меня, но сделала вид, что не заметила, пока урок не закончился. Через несколько минут наставница отпустила её и вышла.

– Ты спасён, – сказала Мэри, откидываясь на спинку кресла.

– От французского чтения.

– Ты говоришь по-французски лучше, чем читаешь.

– Поэтому я не понимаю, зачем читать вслух.

– Чтобы говорить ещё лучше.

– Я уже говорю. – Я сел напротив и посмотрел на стол.

– Что у тебя сегодня было?

– Всё.

– Очень точное описание.

– Русский, французский, немецкий, арифметика, история. Потом музыка. Потом рисование. Теперь чтение.

– География?

– Вчера.

– Арсеньев?

– Нет.

– А кто? – Она назвала учителя.

– А статистика? – Мэри посмотрела непонимающе.

– Какая статистика?

– Население, губернии, доходы, всякие сведения.

– Зачем? – Я не ответил сразу.

– Мне это преподают.

– Ты наследник. – Фраза прозвучала совершенно естественно.

– И что?

– Тебе надо.

– А тебе не надо?

– Нет.

– Почему? – Теперь уже она начала раздражаться.

– Потому что я не буду государем.