Евгения Наумова – Алименты для русалки (страница 2)
Он почтительно, но без лишнего пафоса поклонился телу, сидящему в кресле. Теперь это была просто оболочка, костюм, который стал мал.
Затем Гость медленно повернулся к темному углу.
– Присматривай за ней, Иннокентий. Наследница прибудет завтра. Срок – двенадцать часов.
Из тени вышел огромный сиамский кот. Он был размером с добрую рысь, с рваным ухом и взглядом, полным экзистенциальной тоски. Кот подошел к столу, посмотрел на хозяйку, потом на Гостя и отчетливо, хриплым басом произнес:
– Вот же с-с-суки. Даже покурить перед смертью не дали.
Кот пошарил лапой под столом, что-то там нащупывая. Через секунду он извлек на свет черный лакированный портсигар и металлическую зажигалку. Ловким движением, используя один лишь втяжной коготь как стилет, он выбил папиросу, сунул её в угол пасти и чиркнул колесиком зажигалки.
Огонек осветил его усатую морду.
Гость ничего не ответил. Он начал истончаться, терять краски и плотность, превращаясь в серый туман. Через мгновение он растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкий, запах медицинского формалина.
Кот глубоко, со вкусом затянулся. Огонек папиросы ярко тлел в полумраке. Он выпустил густую струю сизого дыма прямо в высокий потолок, посмотрел на спокойное лицо Полины Семеновны и осторожно положил тяжелую, теплую лапу на её уже остывающую руку.
– Спи, Семеновна, – тихо пророкотал он, и в голосе его прозвучала неожиданная нежность. – Отдыхай. Я прикрою. А завтра… завтра мы устроим этой юристке курс молодого бойца.
Он снова затянулся, и в тишине кабинета, где пахло смертью, кофе и табаком, стало чуть менее одиноко.
ГЛАВА 1. Наследство с обременением
Поезд номер 066 «Москва – Тумановец» не просто ехал. Он совершал преступление против времени и здравого смысла. Состав крался, виновато поскрипывая суставами сцепок, словно боялся ненароком разбудить то древнее и недоброе, что дремало в бескрайних лесах, обступивших железнодорожное полотно плотной стеной.
За окном, которое, казалось, не мыли со времен распада Союза, проплывала бесконечная, унылая серость. Это были даже не пейзажи, а какая-то размазанная акварель депрессивного художника: мокрые, изогнутые в неестественных позах березы; покосившиеся заборы; черные провалы заброшенных деревень. Небо висело так низко, что давило на крышу вагона свинцовым прессом. Оно было не серым, а цвета старой гематомы – грязно-лиловым, набухшим влагой. Казалось, стоит только рискнуть, приоткрыть заклинившую форточку и высунуть руку – и пальцы погрузятся в эту холодную, мокрую вату.
Но форточка в купе не открывалась.
Василиса Воронова ненавидела поезда. Нет, это слово не передавало всей гаммы её чувств. Она испытывала к ним холодную, профессиональную брезгливость, какую испытывает хирург к грязному инструменту. Поезд для неё был воплощением всего того, с чем она боролась всю свою сознательную жизнь: неэффективности, медлительности и отсутствия контроля.
Шесть часов. Три с половиной тысячи вычеркнутых минут. В капсуле без нормальной вентиляции, где время течет густо, как засахарившийся мед. Здесь, в этом прямоугольном движущемся аду на колесах с ковровыми дорожками, которые помнили шаги партийной номенклатуры, не работал ни один закон нормального мира. Wi-Fi ловил только на станциях, да и то – через раз, словно делая одолжение. Мобильный интернет дразнил одной жалкой «палочкой» E-сети, которой не хватало даже на то, чтобы прогрузить заголовок письма.
Чай в подстаканнике – этом архаичном символе железнодорожного уюта – мелко дрожал в такт колесам, и эта дрожь бесила Васю до зубовного скрежета. Каждая вибрация грозила выплеснуть сладкую бурую жижу на клавиатуру её ноутбука, на святая святых, где хранилась вся её жизнь, упакованная в таблицы Excel и драфты договоров.
Васе было двадцать восемь. Она носила идеально скроенные брючные костюмы, очки без диоптрий (для солидности) и модную стрижку с укладкой, которые стоили как средняя зарплата в том городе, куда она ехала. Она была младшим партнером в юридической фирме «Золотов и партнеры», специализировалась на слияниях и поглощениях, и верила только в три вещи: Гражданский кодекс РФ, мелкий шрифт в договорах и то, что любые проблемы решаются деньгами.
Сейчас она ехала вступать в наследство.
Она с остервенением нажала кнопку «обновить» в почтовом клиенте, но колесико загрузки лишь издевательски крутилось.
– Черт, – тихо выдохнула она.
На экране, в единственном открытом файле, светилась выписка из ЕГРН, которую она успела скачать еще в Москве.
– «Объект индивидуального жилищного строительства. Дом бревенчатый, двухэтажный, общей площадью 150 квадратных метров…» – пробормотала она, скользя взглядом по строчкам. – «Расположенный по адресу: г. Тумановец, тупик Ведьмин, дом 13».
Вася сняла очки и потерла переносицу.
– Ведьмин тупик, – повторила она вслух, пробуя слова на вкус. Они горчили. – Господи, бабушка, ну почему не квартира в Химках? Почему не студия в Бутово? Зачем этот готический пафос?
Наследство свалилось на неё не как снег на голову. С Полиной Семеновной Вороновой Вася не виделась больше десяти лет. С того самого момента, как поступила на юрфак и окончательно выбрала сторону «света» – сторону логики, закона и кондиционированных офисов.
Её родители, прогрессивные геологи, всю жизнь мотавшиеся по экспедициям от Таймыра до Камчатки, всегда считали бабушку Полину «немного ку-ку». Это было семейным эвфемизмом. За этим мягким «ку-ку» скрывалось раздражение от пучков сушеной полыни, развешанных по углам, от странных гостей, приходивших к бабушке по ночам, и от её категорического отказа переезжать в город.
– Мама у нас… своеобразная, – говорил отец, виновато улыбаясь, когда маленькая Вася спрашивала, почему бабушка разговаривает с котом на «вы». – Она живет в своем мире. Там другие законы физики, Васёна.
Вася помнила из детства немногое. Память милосердно стерла подробности, оставив лишь ощущения. Запах. Густой, пряный запах сушеных грибов, воска и старой бумаги. Скрип половиц, который звучал как музыкальный инструмент. И строгий, не терпящий возражений голос:
«Не ходи в сарай, Василиса. Не смей. Там домовой сердится. Он не любит, когда шумят».
Тогда, в пять лет, это казалось страшным. Она верила. Она обходила старый, покосившийся сарай десятой дорогой, чувствуя спиной чей-то тяжелый взгляд из темной щели между досками. Теперь, в двадцать восемь, вспоминая это, она чувствовала лишь досаду. Детские сказки, которыми взрослые пугают детей, чтобы те не лезли куда не следует и не поранились о ржавые гвозди.
– Домовой, – хмыкнула Вася, глядя на свое отражение в темном стекле вагона. – Ага. А еще Баба-Яга, Кощей и налоговая инспекция по сказочным округам.
Теперь сказки кончились. Осталась недвижимость. Ликвидный актив. Или неликвидный, судя по локации.
Грустно, но это жизнь, Василиса настолько привыкла прятать эмоции за маской непробиваемого профессионала, что эта маска плотно срослась с ее настоящей тонкой и эмоциональной натурой, став барьером между ее душой и внешними раздражителями, способными ранить или даже убить. Поэтому она следовала четко составленному плану.
И план этот был прост: приехать, оформить право собственности, продать дом первому встречному (риелтор уже звонил, какой-то назойливый тип) и вернуться в Москву к завтрашнему совещанию.
Поезд дернулся, словно споткнулся о шпалу, и лязгнул буферами. Скорость начала падать. Колеса застучали реже, тяжелее, будто состав въезжал в густое масло.
– Уважаемые пассажиры! – динамик над дверью ожил, издав звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. – Станция Тумановец! Стоянка поезда… две минуты! Будьте внимательны и осторожны при выходе!
Голос проводницы из колонок звучал так, будто её душили подушкой, и она из последних сил пыталась предупредить мир о чем-то ужасном.
Вася с щелчком захлопнула крышку ноутбука. Индикатор включения на крышке погас, и последнее окно в цивилизацию закрылось. Она подхватила легкую кожаную сумку (никаких чемоданов, никаких лишних вещей, она здесь не задержится ни на минуту дольше необходимого) и встала. Поправила пиджак, проверила, на месте ли смартфон во внутреннем кармане.
Она вышла в коридор. Вагон был пуст. Казалось, она была единственным пассажиром, рискнувшим ехать в этом направлении. Проводница, полная женщина с усталым лицом, стояла у открытой двери тамбура и смотрела в темноту с выражением обреченности.
Вася шагнула на перрон.
Тумановец встретил её плохой погодой.
Это был не тот бодрый, деловой московский ливень, который моет улицы и загоняет хипстеров в кофейни. Это была мелкая, липкая, вездесущая морось. Она не падала с неба, она висела в воздухе, как аэрозоль, как взвесь. Она мгновенно оседала на лице, на очках, на дорогой шерсти костюма, превращая все в мокрую, жалкую пародию на самих себя. Воздух пах мокрым углем, прелой листвой и чем-то сладковатым, гнилостным – то ли болотом, то ли застоявшейся водой в цветочном вазе.
Перрон представлял собой полосу потрескавшегося асфальта, из разломов которого пробивалась трава неестественно яркого, изумрудного цвета. Вокзал – приземистое здание сталинской постройки с колоннами – был выкрашен в грязно-бордовый цвет со светлыми полосками пародии на архитектурные вставки белого цвета, от общего вида рябило в глазах. Окна вокзала были темны, словно глаза слепца. Ни вывесок, ни рекламы такси, ни ларьков с шаурмой.