Евгения Наумова – Алименты для русалки (страница 3)
Пустота. И поздний вечер.
Вася поежилась. Холод пробирался под тонкую ткань блузки, касаясь кожи липкими пальцами. Она огляделась в поисках хоть какой-то жизни.
В дальнем конце перрона, под козырьком, стояли двое. Полицейские. Форма на них сидела мешковато, фуражки были сдвинуты на затылки. Обычные провинциальные ППСники, каких тысячи. Они курили, пряча огоньки сигарет в ладонях.
Но было в них что-то неправильное.
Вася прищурилась, протирая очки от водяной пыли.
Они стояли спиной к путям. Спиной к прибывшему поезду. Они не смотрели на пассажиров (которых, впрочем, и не было, кроме Васи). Они не смотрели на часы.
Они внимательно, напряженно, почти не мигая, смотрели в лес.
Лес начинался сразу за путями. Черная, плотная стена деревьев, смыкавшаяся над железной дорогой как свод тоннеля.
Один из полицейских положил руку на кобуру. Не небрежно, как это делают в кино, а нервно, судорожно. Его пальцы побелели, сжимая рукоять табельного пистолета. Второй что-то шепнул напарнику, не отрывая взгляда от кустов, которые едва заметно шевелились, хотя ветра не было.
«Что они там увидели?» – пронеслось в голове у Васи. Инстинкт самосохранения, дремавший под слоем корпоративной этики, вдруг взвыл сиреной. «Беги обратно в вагон. Закройся. Уезжай».
Но поезд, издав прощальный, жалобный гудок, дернулся и пополз дальше, унося с собой тепло, свет и надежду на возвращение в понятный мир. Последний вагон скрылся в тумане через несколько секунд, словно его стерли ластиком.
Василиса осталась одна. На пустом перроне, под моросящим дождем, в городе, который, казалось, был ей не рад.
Она крепче сжала ручку сумки, выпрямила спину – осанка всегда была её оружием – и зацокала каблуками по мокрому асфальту в сторону вокзала. Звук её шагов был слишком громким, слишком четким, чужеродным здесь.
Полицейские даже не обернулись на звук. Они продолжали смотреть в лес, словно ждали атаки.
– Простите! – громко сказала Вася, подходя к ним. Голос её, привыкший командовать ассистентами, здесь прозвучал тонко и неуверенно. – Где здесь выход в город? И где можно найти такси?
Старший из полицейских, грузный мужчина с усами, похожими на щетку для обуви, медленно повернул голову. Его глаза были расширены, зрачки – как черные блюдца. Он посмотрел на Васю так, словно увидел привидение.
– В город? – переспросил он хрипло. – А вы, гражданочка, уверены, что вам туда надо?
– У меня там дела, – отрезала Вася, возвращая себе самообладание. – Наследство.
Молодой напарник, рыжий и прыщавенький худой парень махнул рукой в сторону одиноко стоящей «Волги» с шашечками, обернулся к старшему коллеге, и они потеряли к девушке интерес, продолжая молча гипнотизировать лес.
Девушка пошла к автомобилю местного бомбилы, таксист тоже показался девушке странным. Хоть и выглядел он как обычный деревенский мужичок неопределенного возраста в кепке-аэродроме и кожаной куртке, которая видела еще перестройку.
– Вам куда?
– Ведьмин тупик, 13.
Улыбка таксиста сползла внезапно, как плохо приклеенные обои. Он отступил на шаг.
– К Воронихе? Не, я туда не поеду. Там колеса спускает. И вообще… место нехорошее.
– Я заплачу тройной тариф, – Вася достала из кошелька две крупные купюры.
Жадность боролась со страхом ровно три секунды. Жадность победила нокаутом.
– Садитесь, – буркнул он. – Но к воротам не подъеду. Высажу на повороте.
«Волга» пахла бензином и дешевым освежителем «Елочка», который не справлялся с запахом страха самого водителя. Ехали молча. Город за окном выглядел как декорация к фильму про тоску и безысходность. Панельные пятиэтажки с темными окнами, большие серые многоуровневые офисные и торговые сетевые магазины в центре, чередовались с частным сектором, где дома врастали в землю по самые наличники на окнах.
Вася заметила странность: на многих домах, прямо над дверями, висели пучки сухой травы или подковы. А на перекрестке она увидела, как старушка выливает ведро молока в канализационный люк.
– Странные у вас традиции, – заметила Вася.
– Жить захочешь – и не так раскорячишься, – философски заметил водитель, глядя строго вперед. – У нас, знаете ли, ЖКХ работает плохо, а вот Подполье – хорошо.
– Какое подполье? Партизаны?
– Ага. Партизаны. С хвостами и рогами, – он нервно хохотнул. – Приехали. Дальше сами.
Едва она захлопнула дверь, машина рванула с места с такой прытью, будто за ней гналась стая волков. Из-под колес брызнул гравий, и через секунду красные габаритные огни растворились в сгущающихся сумерках, оставив после себя лишь запах дешевого бензина и тревоги.
Прямо перед ней, в конце разбитой колеи, стоял знак «Тупик», ржавый и изъеденный оспой времени, он был перечеркнут размашистым, кровавым росчерком – чей-то отчаянный жест, то ли предостережение, то ли констатация факта.
Василиса осталась одна.
Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой субстанцией, которая давила на барабанные перепонки, заставляя слышать гул крови в собственных висках. Воздух, густой и влажный, пах чем-то, незнакомым и тревожным – то ли болотной водой, то ли озоном перед грозой. Девушка стояла, городская до мозга костей, в своем безупречно скроенном брючном костюме цвета слоновой кости, сжимая в руке ремешок дорогой сумки, и чувствовала себя инородным, нелепым элементом в этом первобытном пейзаже.
Перед ней стоял Дом.
Вопреки ее худшим опасениям, это была не покосившаяся развалюха, готовая рассыпаться от порыва ветра. Нет. Это был сруб. Могучий, исполинский, сложенный из бревен. Дерево потемнело от десятилетий, дождей и снегов, приобретя цвет горького шоколада, и казалось, что оно не мертво, а лишь спит тревожным сном. Дом дышал. Он был живым существом, вросшим в землю, как древний дуб. Его окна, узкие и длинные, без наличников, походили на прищуренные глаза старого хищника, что с ленивым подозрением разглядывал незваную гостью. Крыша, покрытая выцветшей, но удивительно целой черепицей, нависала над крыльцом, как насупленные, заросшие мхом брови. Весь его вид говорил не о ветхости, а о дремлющей, непоколебимой силе.
На массивной, окованной железом дубовой двери, которая казалась входом не в дом, а в цитадель, висела потускневшая латунная табличка. Василиса, сделав несколько неуверенных шагов по заросшей тропинке, подошла ближе. Влажной салфеткой, предназначенной для снятия макияжа, она протерла патину и зеленую медь. Буквы, выведенные с дореволюционной обстоятельностью, проступили на свет.
– Иные дела… Юмористка, – хмыкнула Вася, хотя смешно ей не было. Слово «иные» здесь, в этой глуши, перед этим домом-зверем, звучало зловеще.
Она достала из сумки связку ключей, которую ей всучил молчаливый курьер в шумном московском офисе. Среди обычных ключей от городской квартиры был один – гигант. Тяжелый, выкованный из темного металла, с бороздкой немыслимо сложной, кружевной формы. Он казался артефактом из рыцарского романа. Дрожащими от холода или от нервов пальцами она вставила его в замочную скважину. Ключ вошел с мягким, маслянистым щелчком, словно замок, десятилетиями ждал именно этого прикосновения. Дверь, вопреки ожиданиям, открылась абсолютно бесшумно, выпустив наружу волну спертого, воздуха, пахнущего пылью, воском и сушеными травами.
Внутри царил мрак. Густой, непроницаемый, как смола. Вася шагнула за порог и замерла, не решаясь идти дальше. Рука сама собой скользнула по бревенчатой стене в поисках выключателя. Под потолком вспыхнула одинокая лампочка в красивом антикварном абажуре.
Офис бабушки напоминал музей и бюрократический ад одновременно. Вдоль стен, до самого потолка, тянулись стеллажи, но не из дешевого ДСП, а из настоящего, потрескавшегося от времени дуба. И они были забиты папками. Тысячами папок. Но это были не привычные картонные прямоугольные канцелярские папки. Это были фолианты в кожаных переплетах с тяжелыми металлическими уголками, больше похожие на средневековые гримуары. На их корешках, выведенные каллиграфическим почерком, стояли не безликие номера дел и даты. Там были странные надписи, от которых по спине пробегал холодок. «Упыри (имущественные споры)», «Леший и Лесхоз (незаконная вырубка)», «Домовые (трудовые договоры и споры о подношениях)», «Кикиморы (раздел болот)», «Водяные (нарушение границ акватории)».
– Так, Василиса, соберись. Бабушка была эксцентричной, возможно с возрастом стала городской сумасшедшей, это нормально, – сказала она себе вслух. Голос прозвучал гулко. – Сейчас придет риелтор, мы все подпишем, и я уеду. А этот хлам сожжем.
– Я бы попросил не выражаться, – раздался из темного угла голос. Спокойный, низкий, с бархатными, чуть насмешливыми нотками. – Это не хлам, а архивы особой важности. Наследие. А вот ваш костюм от известного бренда, боюсь, здесь действительно неуместен. Слишком маркий.
Сумка выпала из ослабевших пальцев Васи и глухо стукнулась о пол.
На огромном письменном столе, заваленном бумагами, свитками и странными предметами, сидел кот. Он смотрел на девушку не мигая, закинув лапу на лапу, на стопке пожелтевших дел. Огромный, сиамский, с шерстью цвета топленых сливок и шоколадными отметинами. Глаза его, синие, как два сапфира, смотрели на нее с нескрываемым снисхождением. А в зубах, элегантно зажатая в углу рта, дымилась сигарета, испуская в затхлый воздух струйку горького дыма.