Евгения Курилёнок – Записки старой вешалки (страница 5)

– Конечно, – убежденно сказал Вовка, – до гроба!

– Да как же мы в городе встретимся, если ты даже телефон мой не знаешь? И школу?

– Ну, так напишешь мне адрес – и все!

– На чем? – все-таки он был замечательный, хоть и бестолковый. – У тебя есть бумажка?

Вовка озадаченно похлопал себя по карманам, включая оторванный, понял и улыбнулся во весь свой лягушачий рот.

– Точно! Нечем написать. Ну, тогда, – он протянул мне веточку, – пиши тут.

– Где тут?

– Тут, на песке. А я потом приду и срисую.

Затея была настолько дурацкой, учитывая количество проходящего здесь за день народу, что я приняла игру и вывела большими буквами номер своей школы и класс. То же самое, со всей подобающей случаю торжественностью, пыхтя и путаясь в коленках, сделал Вовка. Потом он наломал палочек, и мы огородили эту красоту импровизированным заборчиком.

Мы оценивали дело рук своих, когда над нами раздался до невозможности, до самой невозможной возможности мерзкий голос:

– Тааак… А что это у нас тут за голубки?

На песок легла тень, и над нами олицетворенным возмездием воздвиглась Зеленая Лиза – одна из наших воспитательниц. «Зеленой» она была, потому что все вещи до единой у нее были в этом цвете. Вообще все, даже купальник.

– А я-то думаю, куда это у нас Евгения каждый день отлучается? – сказала она. – А оно вон что. Шуры-муры под кустом. С мальчиком. Кстати, откуда у нас мальчик?

Но Вовка уже бежал вдоль берега, смешно растопырив худые локти, только полы незастегнутой рубашки белыми крылышками бились за его спиной.

Зеленая Лиза проводила Вовку хищным взглядом, оценив скорость, как для себя безнадежную, и всеми своими калибрами развернулась ко мне.

– Женечка, – сказала она. – Тебе, детка, пиздец, – и широко улыбнулась.

Скандал, развернувшийся в директорском домике нашего лагеря, я пересказывать не буду: он был грандиозным. Меня, оказывается, начали искать почти сразу же, как только я ушла сквозь свою дыру в заборе: в неурочный час приехали родители, и на вопрос, где их ребенок, никто из персонала не смог ответить. Зато та самая старшая девочка, которую я возила в луже за кражу, и не забывшая публичного унижения, просто осыпала информацией всех желающих.

С удовольствием, достойным лучшего применения, она рассказала в красках, что я каждый день ухожу в лес и с кем-то там встречаюсь. Но, поскольку выслеживать меня с близкого расстояния она не решились, то долговязый Вовка превратился у нее в «какого-то взрослого парня», а двухчасовые отлучки – чуть ли не в ночные свидания.

Папа, естественно, тут же устроил показательную истерику с вызовом милиции для не уследившей дирекции и скорой помощи лично для себя. Мама металась, пытаясь всех успокоить и помирить, и в этот торжественный момент Зеленая Лиза буквально на руках внесла в директорский домик меня.

– Женечка! – кинулась ко мне мама, – ты цела?

– Это выяснит гинеколог, – ядовито заметила Лиза, чем повергла моего второго родителя в окончательный нокаут.

– Мы едем домой прямо сейчас! – заявил он, отталкивая медсестру с корвалолом, дернул меня за локоть, карман платья порвался, и оттуда со звоном и посыпались монетки – клад, который мы сегодня нашли.

– Господи, – схватился за сердце папа, – он тебе что, еще и платил? Мелочью???

Взрослый мир рухнул на меня как шкаф – быстро, больно и с грохотом. Я почувствовала, как слезы сплошным потоком хлынули из глаз, и бросилась к двери. Но меня не пустили. Через час мы уже ехали домой.

Больше всего я жалела о том, что не подарила Вовке компас.

8. МУЗЫКАЛЬНОЕ ПЛАТЬЕ

В 6 лет меня отдали в музыкальную школу. Соседка – учительница музыки – сказала, что чем раньше, тем лучше. Школа была престижная, №1, в центре города на ул. Никитинской. В те годы она была переполнена, но меня взяли по результатам прослушивания, сказали, что абсолютный слух и руки хорошие. Поэтому три раза в неделю меня поднимали в 6 утра и везли на урок через весь город. Как справлялась с этим мама – не знаю, я просто спала по дороге: если осенью, то в трамвае, а зимой – на санках.

А еще друзья родителей, которые эмигрировали в Израиль, оставили нам в наследство антикварное немецкое пианино с канделябрами – моего первого страшного врага.

Дало в том, что мне не повезло с учительницей по специальности. Это была довольно молодая (как я сейчас понимаю) женщина с ярко выраженными садистскими наклонностями. Примерно через три месяца после начала занятий она стала бить меня по костяшкам пальцев тонкой деревянной линейкой, чтобы я «не ошибалась» и «держала руки правильно». Это было очень больно, но мне и в голову не могло прийти, что здесь что-то не так. Меня никогда не били родители, к этой учительнице отводила любящая мама, а в голове шестилетки физически не может уложиться, что мама может чего-то не знать или делать что-то неправильное.

Поэтому я терпела два (!) года, а потом начала действовать с другой стороны: всю свою детскую ненависть я вылила на ни в чем не повинное пианино. Если нельзя было ответить людям, можно было убить инструмент.

Я просила папу снять с инструмента крышку под предлогом «посмотреть на молоточки», брала припрятанные портновские ножницы и ковыряла деку. Пианино расстраивалось, родители вызывали настройщика – и все повторялось. Но я была уверена: как только мне не на чем будет играть, пытка закончится.

И я таки доломала его – прекрасный немецкий инструмент с костяными клавишами, который сейчас стоил бы космических денег. Канделябры отправились на помойку (родители не знали цены таким вещам), а я…

А мне привезли новый инструмент, «Ростов-Дон», черный, как моё отчаяние.

В том же году меня перевели к другой учительнице, уже хорошей, но дело было сделано: фортепианная музыка еще очень долго ассоциировалась у меня исключительно с болью.

Однако было в музыкальной школе и то, что продержало меня там до самого выпуска. Это был хор. У меня был неплохой голос с довольно большим диапазоном, и я солировала на всех концертах.

На зимних каникулах выпускного класса у нас должен был состояться выездной концерт в Москву, на какой-то крупный фестиваль детских хоров, к которому мне пошили первое (и последнее) в жизни концертное платье. У меня был большой репертуар, в который, как сейчас помню, входила песенка из мультфильма про енота «От улыбки станет всем светлей», «Беловежская пуща», «О соле миа» и «Аве Мария» – хиты Робертино Лоретти, пластинками которого мы тогда заслушивались – и в конце, вместе с другими солистами, мы должны были петь «Вместе весело шагать по просторам».

Репетировали с августа, и все шло хорошо ровно до 31 декабря – первой в моей жизни новогодней ночи, которую мне разрешили справить у подружки Марины в доме, который стоял чуть дальше по улице.

Нам было по 13-15 лет, мы очень веселились, а кто-то даже притащил сладкого вина. Нам было жарко, поэтому в какой-то момент все вышли на улицу. Тихая новогодняя ночь, мороз, снежинки блестят, так хорошо, что хочется петь – и я запела.

Я исполнила весь свой сольный репертуар, сорвала овации – и голос.

На этом, собственно, и закончилась моя музыкальная история.

Утром я шипела, как змея, через день к сорванным связкам добавилась гнойная ангина, хор уехал без меня, а когда я явилась после болезни на спевку, учительница просто выгнала меня из класса, бросив вслед пачку нот.

А платье мама кому-то подарила.

9. ПЛАТЬЕ-МЕШОК

Когда мне стукнуло 14 лет, моя фигура стала напоминать небольшой гробик: ладненько, складненько, но как-то грустно.

Подростковый организм, неожиданно рванувший сзади и спереди за горизонты видимости, вышиб меня начисто не только из пределов разума, как прочих местных подростков моего возраста, но и из привычного гардероба.

Чувствовала я себя примерно как царевна в бочке: внутри все по-прежнему легко и красиво, а снаружи хоть обручи надевай, чтобы дальше не несло.

С этим надо было что-то делать, потому что на дворе было лето и танцы в Карлухе, как мы называли танцплощадку возле ДК Карла Маркса, а на меня налезал только папин пиджак и мамина трикотажная юбка.

В качестве выхода я видела бабушкин сундук – большой, дубовый, соструганный моим дедом-столяром.

Я вообще довольно часто видела этот сундук в качестве выхода, потому что баба Липа, как сорока, сносила отовсюду и прятала в него всякие ништяки: ленты, пуговицы, дефицитное «мулине» и отрезы тканей. Последнее меня интересовало особенно.

Пока бабушка резала яблоки в саду, я прокралась в комнату и углубилась в недра.

Докопавшись почти до дна, я нашла как раз то, что надо – отрез тонкой ткани в цветочек с шелковым прострелом красных и белых линий поверх узора. Клетки были довольно крупные и располагались не по прямой, а наискосок. Я сложила отрез так и этак – получалось платье, слегка смахивающее на костюм Пьеро, но с некоторой благородной отрыжкой.

Тут дверь в комнату открылась, явив бабу Липу с ножом.

– А ну положь штору на место! – сказала она.

Если кто сейчас ждет скандала – то нет. Баба Липа, хотя шумела на меня часто и страшно, и обзывала «билядюгой» и «карл-марксом», гоняя крапивой по огороду за всякие недопонимания, но любила свою единственную внучку безмерно и готова была отдать последнее.

Что уж там какая-то штора.

Поэтому мы договорились так: я беру отрез, но платье шью без выточек и вырезов, по прямой. Как мешок, но с дополнительными дырками.