Евгения Курилёнок – Записки старой вешалки (страница 7)

Наша база была ровно в пяти минутах неспешного шага от ворот моего дома, в парке Кагановича.

Для не воронежцев: парк Кагановича, он же ЦПКиО, он же парк «Динамо» – это густая дубрава по склонам десятикилометрового оврага, вся прорезанная тропинками и овражками поменьше. Прямо в Центральном районе города. Как Central Park в Нью-Йорке, но побольше и поглубже. На центральной аллее – родниковое озеро.

Спортивное ориентирование мне очень нравилось: нас учили пользоваться топографической картой и рацией, стрелять из винтовки и бегать по пересеченной местности – летом просто так, а зимой на лыжах.

Давалось мне все легко, и тренер даже приходил к родителям отпрашивать меня на сборы в большой спорт, аргументируя тем, что после сдачи нормативов я автоматически получу военное звание, но не преуспел: мой диссиденски настроенный папа выставил его вон.

Я к тому все это рассказываю, чтобы вы понимали: девушкой я была весьма физически крепкой.

Так вот: тем летом я поняла, что за мной кто-то ходит.

Я не знала, кто это, но постоянно слышала шаги, а иногда, например на остановке, он подходил настолько близко, что я различала запах и дыхание. Ужас был настолько велик, что я не могла заставить себя обернуться.

Иногда, если дело происходило в толпе, он подходил со спины и шепотом говорил какие-нибудь сальности. Я шарахалась в сторону, но ни разу даже краем глаза не смогла его увидеть. Он был как злой бесплотный дух, который держал меня в постоянном напряжении.

При этом – что сейчас удивительно – я продолжала жить нормальной жизнью подростка: ходила в школу и из школы, общалась с друзьями, занималась спортом, связанным с бегом по кустам, переживала первые пубертатные любови и прочее. Липкий кошмар появлялся внезапно, но так же внезапно исчезал.

Я рассказала маме, и она начала встречать меня по вечерам с чугунным пестиком в руке, но он никогда не появлялся, если я была не одна, а организовать для меня круглосуточный надзор было делом нереальным.

Кульминация произошла в автобусе.

В то время общественный транспорт был равен давке. Ехать, плотно прижавшись друг к другу, было делом совершенно нормальным. Он меня выследил и прижался. Я поняла, что все не так, только когда почувствовала, что нечто мокрое и липкое испачкало подол моего платья.

Я рванула к выходу так стремительно, что порвала ремень на сумке, и прямо оттуда, с остановки, побежала на нашу базу.

Тренер был на месте.

– Вы умеете драться? – спросила я своего тренера.

Он отложил в сторону рацию, которую чинил, и посмотрел на меня внимательно поверх очков:

– Тебе зачем?

– Мне надо убить одного человека.

– Так застрели, – сказал тренер. – Ты умеешь.

Я не оценила шутки и рассказала ему всё. С того дня по вечерам он начал давать мне уроки самообороны:

– Если видишь, что противник хочет на тебя напасть, беги, – говорил мне он. – Не можешь бежать – бей первой. Глаза, кадык, пах, колено, голень. Не замахивайся, секунда решает.

– …твое дело – вывести его из строя на три секунды: этого достаточно, чтобы убежать. Не жди результата, ты не на ринге, в драке выигрывает оставшийся в живых.

– …каблуки – это оружие, если ты можешь снять обувь быстро. Если не можешь – не носи такое. Красивые босоножки на шпильке могут стоить тебе жизни.

– …смотри в глаза, но не фокусируй, периферийное зрение – половина успеха в драке.

– …чувствуй спиной, держи связку ключей в кармане, так при ударе ты не сломаешь пальцы.

– …пользуйся его весом, вес – это инерция.

– Кричи!

Я была очень старательна, и к осени он сказал мне: «Хватит. Иначе ты и правда кого-нибудь убьёшь». Единственное, чего я так и не смогла освоить, это последнее указание – кричать. Первое, что и сейчас отказывает мне при стрессе – голос. Я действую – но молча.

В первых числах октября я возвращалась от подруги вечером – не очень поздно, часов в восемь. Дорога шла через квартал старых двухэтажных бараков, отстроенных пленными немцами после войны (знаменитая «улица мойщиков», которую наконец-то решили снести). Он появился как всегда из ниоткуда, пристроился в пяти шагах сзади и начал что-то тихо говорить. Я ускорила шаг, потом побежала, увидела открытый черный провал подъезда, метнулась в него и затаилась за дверью у притолоки, держа тяжелый рюкзак с учебниками в правой руке.

Через несколько секунд он вбежал за мной и остановился у первого пролета, озираясь – невысокий, коренастый, коротконогий. В двух метрах от меня.

Я метнула рюкзак с книжками ему под колени. Он начал оборачиваться, зацепился за лямку и упал. Я прыгнула ему на спину, как кошка, вцепилась обеими руками в жидкие жирные волосы на загривке и несколько раз ударила лицом о ступеньку. Послышался хруст – это нос сломался – я подхватила рюкзак и убежала.

Весь эпизод занял, думаю, не больше минуты. Ни он, ни я не издали ни звука.

Я пришла домой и тщательно, несколько раз, вымыла руки. Всю одежду, которая была на мне, бросила в стирку. Сделала уроки на завтра, легла спать, спала крепко, без сновидений – и утром забыла об этой истории.

Но это был не конец.

Нельзя отвечать злом на зло, даже если это зло – абсолютное. Тем самым ты не уничтожаешь, а увеличиваешь количество зла.

С того осеннего вечера я не слышала шагов за спиной больше года. Мне было легко и хорошо, жизнь продолжалась.

А через год, непоздним зимним вечером, он напал на меня сзади – без предупреждения.

Просто обхватил рукой за шею и повалил на лёд. Молча.

Несколько раз ударил затылком о канализационный люк, а потом несколько минут избивал по лицу ногами. Сломал нос, ключицу, до кости рассек левую бровь (до сих пор там ямка), повредил лицевой нерв. Выбил два зуба. Я запомнила тяжелые коричневые ботинки с квадратными носами – и все. Лица я снова не рассмотрела.

Он хотел меня убить – в какой-то момент я отчетливо поняла это. От смерти меня спас только толстый шарф, обмотанный вокруг шеи, и какой-то прохожий, который его спугнул.

Я впервые описываю этот эпизод так подробно.

Я реально забыла о нём, хотя провалялась в больнице больше месяца. Память – лабильная штука: видимо, она стёрла этот прорыв инферно, чтобы не мешать мне жить. Но поняла я это только пару лет назад, когда при обследовании сосудов в ЦИС гениальный врач Марина Ласкаржевская спросила:

– А когда вы получили эту травму?

– Травму? – не поняла я. – Какую травму? Не было никакой травмы.

– Была. Вспоминайте. Левая сторона шеи, плечо, ключица…

Вот только тогда я и вспомнила.

12. БЕЛОРУССКОЕ ПЛАТЬЕ.

После истории с избиением во мне поселился страх. Я все так же ходила в школу, на тренировки и даже на танцы с подружками, но чувствовала себя, как червяк на солнце: мне все время хотелось спрятаться и не отсвечивать. Впервые в жизни я чувствовала себя жертвой, и мне это дико не нравилось.

Наверное, поэтому в меня влюбился местный пацанский авторитет, назовем его Санёк. Барышня и хулиган – идеальный сценарий бандитской любви.

Мне он не нравился совершенно, хотя был объективно красив и уважаем «на раёне». Меня раздражало в нем все, начиная от запаха и заканчивая манерой «по-блатняцки» щурить глаза, когда он хотел выглядеть круче вертикали.

Но в его компании я чувствовала силу.

Стену.

Защиту, которая была мне необходима как воздух, и которой я была лишена, казалось, во всем остальном мире.

Все бы могло кончиться плохо – так же, как для большинства из той компании, где кто не сел, тот спился, а кто не спился – скололся, но родители приняли волевое решение и забрали меня с собой в отпуск в Беларусь.

Сейчас будет ода моей малой родине, держитесь.

Подсвилье – поселок городского типа к западу от Полоцка, построенный на берегу двух озёр, связанных протокой. Одно называется Белое, второе Люсберэк. За озёрами – лес. По другую сторону – луг до горизонта. За горизонтом – Голубицкая пуща. В пуще – мой индивидуальный рай.

В то время, в начале 80-х прошлого века, там жили все мои самые родные родственники, и больше не было такого места нигде на Земле.

В Подсвилье полно Курилёнков (родственников по дедушке) и Лисовских (родственников по бабушке). Когда я появлялась на улице, со мной здоровались и заговаривали совершенно незнакомые люди только потому, что я похожа на кого-то из других Курилёнков.

В Подсвилье стоят дома трёх моих старших братьев: Юры – художника и резчика по дереву, Лёни, которому я могла доверить кошелек, жизнь и совесть в любых сочетаниях и Валеры, который нёс добро всем, кому мог, всем, чем мог.

Там очень чисто, нет заборов и все друг другу помогали всегда, вне зависимости от властей или политических потрясений. Так работает память поколений: на перекрестке Европы иначе было не выжить.

Например, когда очередным ураганом, которые туда часто приносит близкая Балтика, на доме моих родителей сдуло конек с крыши, никаких специалистов не понадобилось. Через час на ней верхом сидели два молодых соседа – лесник и пожарный – со своей жестью и инструментами. Никаких денег, конечно, не взяли, им бы и в голову это не пришло.

Старики же, как не помочь?

В Подсвилье до самой смерти жили мои родители, там же они похоронены – на кладбище, где каждый второй – родственник.

Но вернемся в 1983-й.

Неделю я отмалчивалась и пряталась по смородиновым кустам, а потом начала оттаивать.