Евгения Курилёнок – Записки старой вешалки (страница 6)
До фигуры догоняем пояском и складками, чтобы потом, когда мне платье надоест или «жопа, как у порядочной, отрастёт» (копирайт бабушки, которая даже в моих новых обширных формах видела страшную худобу), из него можно было бы сшить что-то другое. Не штору, так наволочку.
Напоминаю, что шел 1980 год, и в магазинах не было ни-че-го.
Платье я сшила за день. С таким ТЗ – что там было шить? Но наволочек из него не случилось: я носила его больше 10 лет, пока нитки не стали расползаться самостоятельно.
Я потом все-таки сшила из него «что-нибудь другое» – летнюю рубашку для старшего сына, чтобы ему было, в чем ходить в детский сад.
Но это уже совсем другая история.
10. ДИССИДЕНТСКОЕ ПЛАТЬЕ.
В восьмом классе у меня была задача – срывать уроки истории.
Лидером по красоте у нас была моя подруга Лиза, я же, учитывая неожиданное приобретение лишних килограммов, была лидером №2 – «по уму». А в чем состоит понятие ума в период гормональных цунами? Уж никак не в пятерках и послушании.
В протестах и революциях оно состоит.
«Почему именно уроки истории?», – спросите вы. А потому что это был путь наименьшего сопротивления.
В области точных наук моё образование остановилось на слове «косинус», в области естественных – на слове «валентность», однако читала я много, очень много, значительно больше, чем полагалось в моем возрасте.
Причем без разбора – собраниями сочинений, с письмами и набросками пьес. Пушкин, Чехов, Куприн, Олеша, Хейердал, Белинский, Маршак или Чернышевский – мне было все равно, лишь бы буквочки.
Так я добралась до Владимир «нашего всё» Ленина.
У нас дома было раритетное собрание сочинений 1920 года, которое потом, при переиздании, было тщательно очищено от лишних писем г-на Ульянова. Но и без откровенных призывов к террору и убийствам, там было много годного материала для троллинга нашей училки истории – пламенной бездетной коммунистки по имени Надя.
Шел 1982 год. До Горбачева и Перестройки было еще далеко. На школьных танцах под запретом были «Абба» и «Бони М», что усугублялось тем фактом, что директором нашей школы была учительница физкультуры Антонина (не помню отчества), в прошлом офицер ВВ.
На том уроке мы проходили понятие «социалистическое государство». Я подняла руку и сказала:
– Мы же можем верить Владимиру Ильичу Ленину?
Надя удивилась и сказала, что да, конечно можем, это наш маяк и светоч.
Я достала из-под парты том и раскрыла его на статье «Государство и революция», помеченной в учебнике как материал для дополнительного чтения:
– «Государство есть машина для угнетения одного класса другим, машина, чтобы держать в повиновении одному классу прочие подчиненные классы», – прочитала я внятно.
Надя расцвела: на поднадзорной клумбе подрастал пригодный для строительства мирового коммунизма цветок:
– Все верно!
– А можно тогда вопрос? Скажите, ведь мы ведь живем в социалистическом государстве? – я сделала акцент на слове «государство». – Вот я и хотела спросить, кто у нас кого угнетает? Ведь ленинское определение не может быть неверным?
Сейчас, через много лет, я понимаю, что на этот вопрос ответить можно было десятью разными способами, одновременно пояснив и за расклад, и за базар. Но пламенные революционерки, по странному стечению обстоятельств, редко бывают умными.
Моя учительница не нашла ничего лучшего, чем спросить:
– А ты как думаешь?
Ну, я и выдала:
– Мне кажется, что у нас в стране класс чиновников угнетает класс интеллигенции.
А дальше случился цирк.
Надя покраснела, присела, встала, собралась с духом и закричала грозно:
– Вон из класса, диссидентка! Проститутка!
Первое слово из ее уст было значительно большим оскорблением, чем второе.
Класс возмутился. Поднялся шум и гвалт. Мои друзья и сподвижники требовали ответа на заданный вопрос. Я отказалась выходить, пока не узнаю, в чем не права и за что меня тут обижают.
На шум прибежала Антонина – и оставшиеся полчаса мы слушали как она орёт командным голосом, рассказывая, какие мы недостойные, и как прямо сразу после школы все мальчики 8Б пойдут в тюрьму, а девочки – на панель, с рефреном «Курилёнок вас туда отведёт».
Потом был педсовет. Меня вызвали к директору. Классную руководительницу вызвали к директору. Маму вызвали к директору и объявили, что ее выгонят из партии. Беспартийная мама хлопнула дверью, заявив, что с такими строителями коммунизма только очковые сортиры строить, да и то с опаской.
Но это был еще не финал – ведь в конце года никого не выгоняют, чтобы не нарушать отчетности.
В июне мы всем классом должны были ехать в колхоз полоть огурцы.
В то время обычной практикой считалось возить школьников в колхозы, «за землю», чтобы они понюхали, чем пахнет социалистическое соревнование на отдельно взятой грядке.
Нас, две-три школы, селили в какой-нибудь деревне, в специально построенных для этого корпусах, и каждое утро на «ПАЗиках» вывозили в поле на прополку или уборку – ровно на четыре часа.
Затем возвращали в лагерь – и еще полдня мы были предоставлены сами себе.
Не могу сказать, что это была плохая практика. Было весело и несложно. Мы заводили новые знакомства, нам крутили танцы, показывали кино и неплохо кормили.
Но тот июнь случился дождливым, а в дождь детей на поле вывозить нельзя. Юную непочатую энергию нужно было куда-то девать, и мы организовывали себе развлечения сами: например, сбегали в местный магазин за ситро и пряниками или после отбоя собирались в нашей девочковой палате и рассказывали страшные сказки.
Конечно, однажды нас застукали.
Удалось это учителю немецкого языка по кличке Шрайбикус – маленькому толстенькому еврею, который очень переживал, что девочки вместе с мальчиками в ночном неглиже сидят в рядок по четверо на одной кровати и укрыты одним одеялом.
Не знаю, какие буйные фантазии мучили его лысеющее чело, но ночной налёт был страшным: нас взяли в клещи одновременно со стороны окна и со стороны двери, причем Шрайбикус был вооружен шваброй, физрук – огромным фонарём, а директор лагеря – списком нарушителей.
Повязали всех. Примерно час отчитывали в Красном уголке под знаменем, обещали ужасные характеристики, велели утром писать объяснительные, а потом прочитать их на линейке, «чтобы было стыдно».
Две наши отличницы ударились в слёзы, а Серёжа, который собирался в военное училище, призадумался очень глубоко.
Вот тогда мне в голову и пришло решение, которое окончательно вышибло из школы №5 не только меня, но и мою классную руководительницу, которая посмела за меня заступиться.
Я сказала:
– Делаем так: я пишу объяснительную – одну на всех. Вы ее переписываете. Читать начинаю я, вы продолжаете. Не ссать и не реветь, они нам ничего не сделают, вот увидите!
До утра я сочиняла объяснительную, которая начиналась словами: «В лагере царила скука», а затем шло подробное изложение того, чем занимались молодые учителя, пока мы были предоставлены сами себе: кто, с кем, когда, что именно пили, как отлучались по ночам в сельский клуб на танцы, почему физрук вернулся с фингалом, а учительница биологии не пришла на завтрак – и так далее. В лицах, с юмором и подробностями.
А мы – что мы? Мы – скучающие брошенные школьники, которые сочиняли сказки…
Дети – они всё видят, даже если со стороны кажется, что им не до того.
Линейка прошла феерично.
Мы вышли и встали в рядок – 12 человек под флагштоком, все с бумажками в руках, внутри каре из примерно сотни таких же 15-леток. Молча заслушали обвинительный вердикт от директора лагеря. А потом я начала читать объяснительную. Когда учителя поняли, что происходит, было поздно: над плацем стоял хохот (я старалась).
Ко мне подбежал Шрайбикус, вырвал объяснительную из рук и потащил в сторону, но следующий в очереди развернул бумажку, начал читать с начала – и вызвал новый приступ хохота.
На этом, собственно, всё.
Наши объяснительные стали запрещенным бестселлером в лагере, но никакого официального наказания не последовало – ведь пришлось бы предоставлять эти самые объяснительные в РОНО.
Однако из школы меня предсказуемо выгнали с формулировкой «за аморальное поведение», и следующие два года я доучивалась в спортивной школе №9, о которой расскажу чуть позже.
Вы спросите, а при чем здесь платье?
Оно присутствовало все это время в качестве декорации и дополнительного раздражающего элемента: шерстяное, коричневое, с форменным воротничком-стойкой, но с юбкой, урезанной почти до пупка.
Это тоже был протест.
Против чего-нибудь.
11. ИСПАЧКАННОЕ ПЛАТЬЕ.
Спорт вошел в мою жизнь естественно, вместе с лесом, в котором я ориентировалась, благодаря белорусским корням (об этом в следующем рассказе) отменно. В городе заблудиться я могла, в лесу – никогда. Поэтому, когда к нам в класс пришел скромный человек в штатском и сказал, что набирает группу спортивного ориентирования, я была первой, кто поднял руку.