Евгения Курилёнок – Записки старой вешалки (страница 4)

…Лето. Я первоклашка. Мы в гостях у деда Игната в Белоруссии. Папа собирается на рыбалку: грузит на мотороллер удочки, рюкзак с палаткой, надувную лодку. Я кручусь рядом, мне очень хочется поехать с ним. Я готова не спать всю ночь и нанизывать противных опарышей на крючки, и даже чистить вонючую рыбу, лишь бы сидеть в темноте у костра, слушать, как он читает стихи на польском, русском и белорусском, как рассказывает про свое детство, которое пришлось на войну и послевоенную «голодуху». А утром запалить костер, и, пока он проверяет удочки, заварить правильный лесной чай, и пить его из жестяной кружки, обжигая губы. А потом ехать домой, виляя по песчаной неровной дорожке, обхватив родную тощую спину, пахнущую кожаной курткой, водой и дымом, и громко петь песни из мультфильмов, но он меня с собой не берет. Говорит: «Вот была б ты мальчиком, тогда – да. А так – нет.

***

…Мне двенадцать, сентябрь. Мы втроем в лесу, застряли на песчаном подъеме из глубокого оврага. Ездили за грибами и решили «сократить путь». В качестве средства передвижения у нас – крашеный красной краской и отчаянно воняющий бензином мотоцикл «Ява» с коляской. Мы его толкаем наверх: папа – за руль, мама – за коляску, а я – сзади за багажник. Песок летит в лицо, за шиворот, в сапоги, папа кричит «Эх, ухнем!» и мы вдруг оказываемся на дороге. Выбрались. Красные, грязные, вспотевшие, но совершенно счастливые.

– В нашей маленькой машине много лошадиных сил, – смеется мама.

И тут меня осеняет:

– Но чего нам это стоит, хоть бы кто-нибудь спросил!

Папа замирает на мгновение, и по его лицу расползается выражение искреннего восхищения:

– Ты глянь, какая молодец! Точно! Давай еще.

Всю дорогу домой мы горланим немедленно сочиненную мной «нашу» песню с рефреном:

«Эх, на нашем красном мото

Продерёмся сквозь болота,

Через речку, через бор,

Лишь бы выдержал мотор!»

***

…Последний рывок: опять бабушкин дом. Осень. Большой костер посреди двора, запах горящих будыльев конопли и другой, неприятный – обугленных тряпок. Вокруг костра суета и громкий скандал. Отец мечется между домом и огнем, охапками швыряя в него цветные мамины платья, нарядную юбку, пальто, еще что-то. Бабушка пытается его остановить, хватает за руки, кричит: «Ирод! Оставь! Не ты покупал!». Мама беззвучно плачет на лавочке за углом дома. Я прячусь в кустах, сижу тихо-тихо, как мышь, и повторяю: «Господи! Боженька! Если ты есть! Пожалуйста, сделай так, чтобы костер не горел! Сделай дождь, Боженька!». Но костер разгорается все сильнее, мамин гардероб трещит и летит пеплом в серое небо, путаясь в ветках почти облетевших яблонь и слив. Один шелковый платок с ярко-синим павлином посередине под порывом ветра улетает в сторону, цепляется за угол сарая. Я бочком-бочком пробираюсь ближе, хватаю его и прячу. И потом он долго хранится у меня под подушкой, пока я однажды не возвращаю его маме, но она не радуется, а пугается – и больше я его уже никогда вижу.

7. ПЛАТЬЕ С ОТОРВАННЫМ КАРМАНОМ.

Наш пионерский лагерь был из хороших. Всё новое, свежеокрашенное, чистенькое. Кусты подстрижены, кино кажут, в столовой не крадут (ну, почти).

Многие дети ссылались сюда на всё лето. Они считались «старожилами» и держали, что называется, шишку. С ними надо было или дружить, что равнялось «заискивать и подчиняться», потому что иначе ты становился изгоем. Вожатые и воспитатели статус-кво всячески поддерживали.

Со мной не получилось ни того, ни другого. Подчиняться я не умела, коллективными забавами не интересовалась, а когда одна из старших девочек попыталась отобрать у меня дневничок, в который я тщательно заносила свои первые соображения, я молча схватила ее за длинную челку, стукнула носом о свою костлявую коленку, повалила в ближайшую лужу, оставшуюся после теплого дождя, и долго там возила, пока нас не разняли. В наказание мне пришлось мыть пол в коридоре вместо танцев, но больше меня никто не трогал.

Я была одиночкой – и мне это нравилось.

В детский лагерь меня отправили родители, чтобы я научилась общаться с коллективом и дала маме с папой спокойно отдохнуть. Я понимала, что это ссылка, и устроилась в предлагаемых обстоятельствах с наибольшим возможным комфортом – как всегда: я просто уходила и жила своей жизнью.

Меня могли искать – но я знала, что не найдут. За калиткой, которая вела к душевой, начинались мои владения. Только мои – до соседнего лагеря «Восход», где в такой же ссылке жил мой друг Вовка.

Вовка был на год старше, но мне он казался младшим братом, ведь он даже не умел ориентироваться в лесу. Это и было моей главной задачей на сегодня: объяснить, что главное – смотреть на стрелку компаса и на то, с какой стороны у тебя тень. И не бояться. А компас у меня был – отличный, с карабином. Я утащила его у папы из стола, потому что решила, что он просто валяется там.

Я надела на травинку последнюю земляничную ягоду – подарок для Вовки – и двинулась по знакомой тропе.

Вовка был на месте – рыжий, длинный, неуклюжий, но уже знакомый и свой. Я протянула ему сквозь дырку в заборе земляничное ожерелье.

– Пошли?

– Не, – сказал Вовка, поедая ягоды, – не могу.

– Почему?

– Да это… Хватятся.

Я вздохнула и села на теплую землю рядом с забором. Вовка был в своем репертуаре, но я уже знала подходящую наживку для этой рыбалки.

– А у меня компас есть.

– И че?

– Ниче. Настоящий компас, военный. Я им пользоваться умею. Мне папа показал. Я до станции ходила и обратно.

– Врешь!

Я затылком почувствовала, как он замер, и обернулась. Вовка бросил есть землянику и в его зеленых глазах наконец-то загорелся нужный мне огонь. Я достала из кармана компас и повертела им, пуская зайчиков.

– Дай гляну!

– Дулю тебе, – сказала я, пряча компас обратно в карсман. – Выходи.

Через десять минут мы уже шли по песчаной дороге. Вовка, размахивая руками и ногами, рассказывал в лицах какой-то очередной боевик, а я думала, что какой же это прекрасный день 14-е июня, и какая это глупость – отмечать в календаре красной краской какие-то посторонние праздники.

Почти каждый день мы исследовали окрестности вдвоем, и жизнь между подъемом и отбоем была вполне сносной. Вовка был чудесным спутником: он был сильнее меня физически, никогда не спорил и откровенно радовался нашим совместным открытиям, таким, например, как тайная тропинка вдоль реки на взрослый пляж соседней турбазы.

Он тоже ненавидел массово-затейные мероприятия, которые натужно и однообразно устраивали для нас вожатые.

Он тоже ни с кем не подружился, предпочитая мир собственных фантазий выяснению, кто в стае главный.

Учитывая все это, с единственным его недостатком – страстью рассказывать просмотренные фильмы дословно в лицах и со всеми сопутствующими звуками – можно было мириться. В эти моменты главным было не подходить близко, потому что вокруг Вовки образовывалась неприступная сфера из брызг и размахивающих конечностей.

Чуть позже мы сидели на высоком берегу «взрослого пляжа», обсыхая перед тем, как разойтись по своим зонам. Было не жарко, недавно прошел дождь, и целью нашего купания было, собственно, отмыться после похода в лес, где мы нашли старое кострище, в пепле которого почему-то оказалась целая россыпь монет.

Клад мы, конечно, собрали, честно поделив его пополам, но, посмотрев друг на друга, поняли, что в таком виде в лагерь нам показываться нельзя. Поэтому по дороге завернули к реке, и сидели теперь рядом, обсыхая.

Река здесь сужалась на повороте и подмывала берег. У наших ног был маленький плес, а дальше берега заросли высоким камышом, который стоял сплошной стеной по обеим берегам, создавая длинный зеленый коридор с небом вместо крыши. По этой причине в реке можно было купаться хоть голышом – с берега было не видно, – но по этой же причине сюда строго-настрого было заказано ходить нам, детям. Течение здесь было сильное, вода между стенами камыша шла бурунами, а сразу за узким горлом река разливалась широко и глубоко. Оттуда, умея плавать, можно было попасть на нижний пляж – наш, детский. Но до него по открытой воде было метров сто, не меньше.

Прямо напротив того места, где мы сидели, у противоположного берега под камышами, бурно разрослись белые лилии. Если бы не глубина и течение, до них можно было бы дотянуться рукой.

– А ты видел, как из таких лилий украшения делают? – спросила я.

– Нет. А как?

– Ломают стебель: кусочек в одну сторону – кусочек в другую. Там внутри как губка, а снаружи шкурка жесткая. Получаются бусы с цветком на конце. Красиво…

– Я тебе сорву такую лилию, – тут же пообещал Вовка.

– Не вздумай. Тут глубоко, утонешь еще. А цветок все равно потом выбрасывать. Они долго не живут.

– Ну, потом сорву, – согласился Вовка, – когда-нибудь. Куплю лодку – большую такую, – Вовка показал руками, какая большая будет лодка, – и мы с тобой вместе поплывем за лилиями. На веслах! И знаешь, что? Не здесь поплывем. Что здесь? Река маленькая, не развернёшься. Я читал, в Китае бывают лотосы. Они красные, представляешь? Я тебе такой сорву.

Я покосилась на его конопатый профиль и поверила безоговорочно: да, точно, обязательно сорвет – причем сразу целый сноп. От этой уверенности стало тепло-тепло и радостно.

– Вот дурак, – сказала я, – ты думаешь, мы до старости будем дружить?