Евгения Кретова – Последняя переправа (страница 8)

— Говори свое дело.

Поднялся, еще раз помешал варенье. Снова попробовал. На этот раз остался доволен. Сел.

— Пять лет назад здесь убийство произошло.

У старика потемнело лицо.

— Если ты приперся, чтобы меня опять под монастырь подвести, да расспросами взбаламутить, то вали отсюда. Забирай свою колбасу и вали.

Бочкин откашлялся, и, ясное дело, с места не тронулся.

— Ко мне обратилась мать одного из погибших тогда подростков, Людмила. Она хочет найти настоящего преступника.

— А ты кто, чтоб его найти? — дед с подозрением прищурился.

— Я частный детектив. Бывший сыщик…

Дед пригляделся к нему внимательнее, усмехнулся:

— Ишь ты… Диковинка какая к нам забрела. — Он потянулся за колбасой, прогнал от нее муху. Подумал и взял кружок колбасы, отправил в рот. — И чего ж тебе надо от меня, детектив? Сам же, небось, знаешь, что такие дела — не моего уровня.

— Ну вы же были на месте преступления…

— Был.

— И материалы наверняка хорошо помните…

— Помню, — старик кивнул и отправил в рот второй кружок колбасы, на этот раз с небольшим кусочком хлеба, который он отломал.

— Расскажите, что тогда произошло.

— А кто дело вел, помните?

— Так из управления следователь приезжал. Андрей Андреевич Игнатьев. Серьезный такой, грамотный. Меня быстро на место поставил и задвинул, чтобы под ногами не мешался, — он почесал кончик носа.

Бочкин склонил голову к плечу:

— Ну, все равно, как без участкового? И опросить вас должны были, и к розыску привлечь…

— Да чего там привлекать… — он отмахнулся. — Там, в общем-то, все ясно было.

Настала очередь Бочкина прищуриваться недоверчиво.

— Да ла-адно, — протянул он.

Старик полоснул его взглядом:

— Прохладно… Говорю же. — Он соорудил себе бутерброд, но не откусил его, отложил на угол стола. — Вечер уже поздний был, ветреный. Мать одной из девочек, местная учительница, ко мне постучалась, мол. Дочка отправилась гулять, да до сих пор не вернулась. Ну, я ее сперва отметелил, что беспокоит по пустякам, думал — дело молодое, лето, ухажер, опять же, к ней мотается из соседнего поселка. Да больно страшно смотреть на нее было, отправились искать. И, ясное дело, в первую очередь, на стройку пошли… Ребята эти, они шалопутные были, но не отмороженные. Ну так, мелкое хулиганство какое совершат, окно разобьют. Ну, подерутся с кем из местных… А так особо проблем от них не было. Я просто уверен был, что дочка учительницы на свиданье с парнишкой своим загуляла. Так, для успокоения мамаши отправился. Она с одной улицы, я по параллельной двинулся.

Ну, она до того дома первой и добралась. Что там ее привлекло, не знаю, а только полезла она внутрь. Я уж ее крик услышал, прибежал.

— И что увидели?

Старый участковый нахмурился. Помешал еще свое варенье, выключил плиту.

— Дом черновой, значится. Стены возведены, кровля. Окон и дверей еще нет. Лестница приставная на второй этаж стояла. Вот туда-то они и залезли.

Он тихо выругался, отвернулся.

— На полу пентаграмма начертана мелом. По ее углам — пять тел. И в центре, значится, шестой труп. Перед ним — раскрытая книга с магическими заговорами и прочей хренью. Раскрыта на странице «совершение жертвы ради удачи в делах». И расписано что там и как делать, что говорить. И выходило, что все в точности так и сделано. Только в книге указано, что в качестве жертвы — самое важное, что есть у загадывающего. А тут трупы.

Старик помолчал. Глубоко вздохнул.

— И как расположены были трупы, помните? — Бочкин достал из кармана блокнот, ручку, протянул старику.

Тот покосился на это, но не притронулся.

— Я вот что тебе скажу. — Он помолчал. — Я тоже не верю, чтобы этот пацан, Витек, мог такое сотворить. Он нормальный был, говорю ж. Да и видел я, как на девочку эту, Эллу, он смотрел. Не мог он с ней такое сотворить.

Бочкин слушал и мрачнел. Оказалось, трупы пяти подростков были сильно обезображены. Их не просто убили, их мучили перед смертью. У девочки, дочери учительницы, семнадцать мелких ножевых ранений, помимо смертельного. И у остальных так же.

— А Витя сам как умер?

— Обставлено все было так, будто он на лезвие сам и упал. Да только не мог он. Тут я с его матерью соглашусь.

Бочкин понимал ее, хотя за свою практику повидал всякого. Встречалось и такое, когда милейший и добрейший человек, выпив лишнего и употребив чего незаконного, превращался в зверя лютого, ни семью свою, ни близких не узнавал. И такое творил, о чем потом, очнувшись и протрезвев, и помыслить не мог. Спросил он об этом и участкового.

— А что биохим экспертиза, в крови у парня ничего не нашла?

Участковый покачал головой:

— Как мне известно — нет. Списали на секту какую-то.

— А он был ее адептом? Откуда такая информация?

— Вроде нашли у него дома какие-то книжонки. Не знаю, мне не докладывали.

Помолчали.

— А вот вы сказали, что по хулиганке компанию эту гоняли. Что они вытворяли? Конкретнее, вспомните.

Участковый отмахнулся:

— Да там, мелочь всякая… Из самого серьезного, помню, бомж у нас к поселку прибился, по домам ходил, попрошайничал. Так вот взяли они себе за забаву отбирать у него мелочь, да выбрасывать. Гоняли бомжа этого по стройке, было дело. Он дурачок был, все хвастался, что дом у него есть, сын, жена, только не помнит он, где. Врал, конечно… От тоски да от одиночества не такое придумаешь… Я за то их за уши оттаскал, да родню на разговор вызывал для разъяснительной беседы.

— Разъяснили?

Участковый кивнул:

— А то как же… работа у меня такая. Бомжа того, правда, убили. Может, если бы не остановил пацанов, как те его достали, так ушел бы из поселка да жив остался… — Иван Иванович горестно вздохнул.

Бочкин замер.

— А когда это было? Ну, история с бомжом?

— Да давно, за год до того случая.

— И кто убил, выяснили?

Участковый покачал головой:

— Не-а. Там следы от протекторов были. Видать, бандюки какие. А дурачок наш им и попался под горячую руку.

— И как убили?

— Избили сильно, да зарезали… — он вздохнул. — Да давно это было.

Бочкин медленно кивнул. Но пометку в блокноте все-таки сделал. На странице появился большой знак вопроса.

— Иван Иванович. Скажите, если предположить, что ребята себя убили не сами, кто тогда мог это сделать?

Старик воздел руки к небу:

— Тут уж увольте. Напраслину на людей возводить не стану. Нормальный у нас народ в деревне живет. Я, считай, каждого с пеленок или около того знаю. Как институт закончил, как распределили меня сюда, так и живу тут, на земле. Все мне как родные.

— А чужой кто, появлялся?

Старик осекся. Отвел взгляд, задумался. Посмотрел на Бочкина внимательно и хмуро: