Евгения Киселева – Круги человечьи (страница 6)

Гибкий шнур возник из-под коряги неподалёку, напоминавшей поваленную чёрную табуретку, и приблизился к стопам человечьим. Потом шнур свернулся кольцом, а широкий его конец приподнялся над землёй и две пуговицы мёртво воззрились на незваное, непринадлежащее этому месту создание.

Уверовавшись в его недвижности и беззлобии, змея проследовала дальше в свою жизнь. Но она унесла с собой в чернеющий подлесок мысль о нём. Эта встреча развлекла мудрое создание, и она будет вспоминать его, такого простого, одуревшего ото сна, чуждого, а отчего-то родного, присыпанного хвоей и пахнущего травой.

Тощий волк приближался к нему, поджав хвост и непрестанно облизываясь. Он не скрывал своих желаний, как никогда не скрывал он сущности своей, а лелеял её, и оправдан был ею.

Пётр не нашёл в себе сил и руки поднять. Когда волк был уже на расстоянии прыжка, раздался треск и из-за деревьев вышел крупный лось, с огромной, увенчанной короной головой и крепкими ногами. Волк издал хриплый лай, попытался взвыть, но закашлялся и наскоро скрылся из виду.

Лось же наклонился к человеку и приблизил свою волосатую морду с огромными глазами и пухлыми влажными губами почти вплотную к лицу Петра. От дыхания лося веяло яблочным спиртом. Так они впервые всмотрелись друг в друга.

Высоко в ветвях же всё происходившее наблюдало множество птиц, но никто из них вовек не решился бы вмешаться. Народ сказителей, вокалистов и сплетников не суёт клювы в дела приземлённых тварей. Эта их отстранённость навсегда врезалась в память Петра, сквозь сны об угрозе и о будущей дружбе проникла в самую душу и вросла в неё.

Позже он мечтал рассказать, объяснить птицам, что отнюдь не всё вокруг так бескрыло, как им кажется с их высоты, а затем убеждался в их певческой глухоте, и в конце концов оставил эту затею.

Дождь умывал и очищал лес и поля, зверя и человека. Редкий живой на утро после дождя не улыбнётся, увидев похорошевшую зелень, и влажную, гордую почву, готовую вот-вот вновь родить, и радостную реку, у которой изрядно прибавилось сил. Животные чают дождя и благодарны ему, ведь он пополняет их запасы воды и даёт начало новым сладким побегам. И только люди стали реже выходить под дождь, будто опасаясь, что дождь с лёгкостью смоет всё, чем те так гордятся. Не исключено, что так оно и случится, ведь такое уже бывало раньше.

Ночью же слабость человечья стремится раскрыть глаза как можно шире, что вовсе не будет способствовать лучшему видению, и всё же непреодолимо хочется сделать это просто из веры, от внутренней потребности сделать что-то, чтобы сумрачный мир вокруг стал ближе и понятнее, а значит следует распахнуть глаза, всей сущностью своей погрузившись во зрение внешнее, напрячься и красться, стать частью сумрака, схорониться и сберечься в нём.

Но когда первый свет поцелует широту, напряжение оставит человека, и глаза обратятся в двери, открывающиеся в обе стороны, впускающие мир внутрь и выпускающие душу в мир для краткого мгновения единения живого существа и пространства.

Пётр распался на круги и якоря, идеи и пути, отца, мать и лося, а между всем тем танцевала всемогущая юла, и по её мановению все они сызнова собирались в единое, разве что в ином порядке. Он смотрел на огни глаз, слушал музыку воды, опирался на стены леса, и так, сидя в грязи, он обновлялся, перерождался, становился иным, не лучше, а всего лишь не прежним.

Те, кто наблюдал за ним, видели не всё, но и видевшие не всегда понимали значение происходящего. Некоторые же отворачивались совсем, погружаясь в воспоминания собственных перерождений, - те, кто уже пережил предпоследнее из них, что являет существо иное, и вместе с тем более слабое, завершающееся.

А Пётр опять уснул. Или, напротив, наконец проснулся. Или же между теми событиями миновало мгновение. Или же бессчётный рой их, краткая, точечная вечность, кою преодолевает живое существо, превращаясь в самоё себя.

По правую руку его сверкала зеркальная плоскость площадью не более полуметра. Она образовалась, когда дождевая вода до краёв наполнила небольшое естественное углубление в почве. Дождь закончился, ветер утих, и поверхность лужицы смиренно возлежала в солнечных лучах.

Пётр закрыл и вновь открыл глаза. Ему почудилось, будто в зеркале отразилась далёкая неприкаянная радуга. Не поднимаясь от земли, он протянул к зеркалу руку, зачерпнул из него горсть серебра и плеснул его себе в лицо.

Первым, о чём он подумал утром, был родительский дом. Должно быть солнцу следовало завершить полный круг, совершенный в своей отточенности, краткости и верности самому себе, и по завершению круга человек впервые вспомнил об отправной точке.

Пётр почему-то попытался представить себе дом без себя в нём, родителей, сидящих за столом, за которым нет его. Затем мать начинает скрести посуду, а отец выходит во двор наколоть дров. Зарисовки их размеренной, расчерченной, как огород, жизни, медленно плыли перед его глазами, и не видел он ни рыданий матери, ни затаённой горькой печали отца, укрытой бранью.

Лицо его было мокрым, но солнце непременно исправит это на новом круге.

Глава пятая. Лес

Встревоженный и увлечённый ночными видениями, он выбрал для себя новое пристанище с травяным полом и хвойной периной, под небесным потолком и за древесными стенами, разделёнными, но воссоединёнными в едином доме, имя коему было лес.

Весь день он бродил по окрестностям своего ночного приюта.

Суетный заяц попадался ему на глаза то тут, то там. Вероятно, это были разные зайцы, или же один и тот же. И всякий раз тот срывался с места и исчезал в ближайших кустах, как было свойственно его природе, с коей он не умел совладать, и о коей во век не размышлял долее мгновения до следующего побега. Пётр едва успевал подсмотреть, чем заяц питается, хотя мельчайшие движения его были почти не различимы одно от другого в ореоле страха.

Чуть начало смеркаться он встретил зайца вновь.

В своей новой жизни, Пётр понимал это и не противился, ему предстоял и новый выбор, более сложный, уже не человечий, а животный. Он готовился к нему, сидя, не шевелясь, под кустом боярышника, не трогая ни ягод его, ни листвы и ветвей, лишь бесшумно наблюдая за мягким серым тельцем, притулившимся в зарослях в нескольких шагах от него.

Не сочувствие к комочку жизни неподалёку определило его выбор, а само пересечение их, которое он наблюдал будто со стороны, их близость, к коей он стремился цельный день, и только один день. Ему не верилось, что всего за день в лесу он сумел справиться с собой и должным образом подобраться к зайцу. Теперь же он довольно разглядывал его, не знающего о присутствии человека, не подозревающего о хищнике за своей спиной.

Несомненно, так рождается и разворачивается пред дышащим существом сама суть выбора. Ибо выбора не существует, когда не в возможностях существа осилить оба пути, как не существует выбора между возможным и невозможным. Но войдя в ум, и силу, и ловкость, уверовав в душе своей и убедившись на деле, что совладаешь с собой на любой из дорог, тогда только можно достойно отправиться в избранном направлении.

Так, сидя в глубоком сумраке под кустом боярышника, Пётр ощутил себя в праве сделать выбор, что был предрешён ещё минувшей ночью, когда он заглянул в большие влажные глаза лося, а луна предательски посеребрила волоски на морде зверя.

Отужинав остававшимся у него хлебом и ягодами боярышника, он оставил после себя под ветвями пестреющего дерева заботливо уложенное на подносе из травы вяленое мясо, вскоре растворившееся в ночи.

Он сделал свой выбор. Он выбрал не пищу, но мысль, не удовольствие, но знание. Он вырос на голову, расправил плечи, улыбался сам себе и по новой окружившим его соснам. Чувствуя себя готовым к лучшей жизни, что непременно должна быть дана ему наградой за верные решения, за противление и оставление, он не видел и не слышал, а потому и не ведал горя, кое сотворил, а значит того и не существовало вовсе.

Он пришёл из ниоткуда – места, по его желанию преданного забвению на долгие годы. Явив себя самому себе и лесу, и он чувствовал, что лес принимает его, возможно, не всего сразу, не целиком, а всё же принимает. Он же готов был ждать.

***

Из еловых лап Пётр соорудил себе что-то вроде шалаша. Он создал его ровно на том месте, где провёл первую свою ночь в лесу.

Как и в тот вечер, когда он выследил зайца, Пётр не мог ответить себе, откуда в нём знание. И в то же время действовал он решительно, не раздумывая. Он понимал, что может ошибиться, может выбрать не лучший вариант конструкции или же неподходящие материалы, и он уже был готов к бремени собственных ошибок, попросту делая то, что подсказывал разум.

И он взял за основу еловые лапы, и наломал молодого ивняка для их скрепления. В этом скромном жилище он готовился встретить зиму, но едва пришла осень – он опять отправился в ельник. И у шалаша появилась дверь, которая сдерживала ветер.

Ещё до первого снега поверх хвойного пола был также уложен пол другой, еловый с лиственной простынёй. А с приходом морозов весь шалаш оделся вторым слоем еловых лап.

Пётр часто подсматривал за зайцем, вновь и вновь выслеживая его на его пастбищах, где тот спешно грыз одуванчики, или пижму, или сурепку.