Евгения Киселева – Круги человечьи (страница 8)

***

Однажды, пребывая в столь полюбившемся ему нижнем лесу, Пётр вновь встретил её. Он узрел её немигающие холодные глаза, мёртвые глаза живого существа, существа дышащего, колышущегося в возмущении, раздражённого их близостью и винящего его за то.

Увидев её, он сразу узнал её, ибо после их встречи в его первую ночь в лесу он видел не раз её в своих кошмарах, навеваемых грозами и метелями. Во снах она являлась ему неким естественным и совершенным злом. Во плоти же она страшила и манила его одновременно. И он последовал за ней.

Он полз на животе, отталкиваясь коленями и ступнями от почвы, хватая руками пучки травы и подтягиваясь за ними - не вверх, а вперёд. Он останавливался, когда останавливалась она, и продолжал движение, как только она устремлялась дальше. Он снова и снова сворачивал вслед за ней, и при том берёг расстояние, что установилось между ними, как наивысшую ценность, хрупкую, но, вместе с тем, основополагающую.

И он бы следовал за ней, пока она не убила бы его. Но путь ему преградила чья-то нога, поросшая длинным волосом и увенчанная копытом. Пётр остановился, а змея мгновенно скрылась в подлеске.

Встав от земли, человек увидел удалявшегося в сторону леса лося. Вопреки всему, что годами питало его, взрастив чудовищных размеров идею бегства, свершённого и нераскаянного, вопреки одинокому детству, проведённому наедине с легкомысленной юлой, вопреки всему немногому, во что он верил, он верил и в лося. Глядя вслед зверю, покидавшему его едва отведя опасность, он чувствовал себя не покинутым, но обретшим. В том, как величественно уходил лось, он не видел ни безразличия, ни предательства, а обещание одно.

В следующий раз лося он встретил уже в начале зимы и не сразу признал того без его роскошной, древесной короны. Были и иные изменения во внешности зверя. Исчезло серебро с его морды. Оно осыпалось на землю и укрыло почву, поблёскивая в редких лучах холодного солнца. Лось же увеличился в размерах, шерстяное одеяние его разрослось и утолщилось, и он смотрелся непоколебимой скалой среди оголённых прутьев своего леса.

Глава шестая. Лось

Он ходил известными тропами, широкими, хранившими на себе бесчисленные следы, где мог он быть уверен, что не повредит ни единого ствола, не сломит ни одной ветви, и даже трав цветущих он старался не заминать. Каждый шаг свой он проживал как событие, как дело, которое нужно свершить в полной мере, как радость, выстраданную и заслуженную.

А потому шёл он медленно, снисходительно принимая взгляды, уважительные к его возрасту и опыту, к жизни, что он прожил, к знаниям, что он скопил и теперь щедро раздавал, со смиренным сознанием того, что лишь редкие одиночные капли мудрости его попадут в хоть сколь-нибудь толковую почву.

Он знал, что важен для других обитателей леса, но также понимал, что выглядит, шествует и ведёт разговор именно так, как ожидается от него. И что никто, ни единая душа вокруг него не ведает, сколько сил, слабых сил его, последних сил его отнимает у него то неспешное тихое существование, так успокаивающее и умиротворяющее толпу.

Давно уже испытывал он ломоту в спине. Его толстая шея утратила былую гибкость. Гладь озера высвечивала седину на его морде. Впрочем, казалось, она делала то с почтением и уважением, столь величественным отображала она облик его. Или же серебро его шерсти обманчиво роднило его с водой.

Вездесущие птицы знали о слабости его и бездушно распевали её по всему лесу, но лес отказывался верить в птичьи побасёнки, лелея вечный образ старца, что рисовал он сам.

И всё же промозглыми ночами лось клял вовсе не немощь тела, а беспокойную голову свою.

Длилась вечность его размышлений о природе знания, что жило в уме его. Неведомо как зародившееся, оно крепло год от года, росло и тяжелело до тех пор, пока не стало угнетать самую его суть, порабощать и властвовать. И вот уже гордый лось всё чаще, в одиночестве, пил горечь сомнения так ли сильно отличается он от какого-нибудь вьючного осла на голой горной тропе, уныло и безропотно волочащего свою поклажу.

Долгое время он пребывал истинно убеждён в ценности своих историй, просочившихся из глубины времён, одушевлённых предыдущими поколениями, выверенных собственной жизнью. В юности он чуял и осязал их, впитывал их телом своим и с наслаждением погружал их в себя.

Но осталась далеко позади та часть пути его, когда надлежит применять мудрость предков для устройства самого себя в мире, оставляя за собой израненных соперников, покинутых самок, недосмотренное потомство, кипы обломанных ветвей. И он правил сказания, доверенные ему, с надеждой на предотвращение повторения извечных ошибок будущими поколениями.

Молодые лоси, а с ними и олени, и пороси, и юные зайцы, для которых бег ещё в радость, и даже лисята, волчата и медвежата, почти не знакомые с охотой, едва начинающие понимать суть круговорота все они приходили послушать его, разумеется, под присмотром самых старших из своих родичей, тощих и седых хищников, доживающих, но ещё уважаемых, способных к надзору, но обуздавших свою сущность. Слушали его и птицы, и тонкие змейки. И многие другие сходились, слетались и сползались в одном месте, когда лось начинал говорить.

Но глядя на них, поверх них и внутрь них, лось постепенно осознавал, сколь слаба была его мудрость. Она не достигала, не была способна достичь слушателей его. А то, что доносилось, принималось ими с благодарностью - как сказка, как мечта, как история, без угрозы повторения, без пыли разумного предостережения, без повода к рассуждению.

Так начал он тяготиться собственным знанием.

Ещё позднее пришла ясность, что, если бы предотвращение было осуществимо, оно непременно было бы предупреждено тысячами лосей, бывшими до него.

И он смирился с бессмысленной ношей своей. Не ища чужих глаз, он вещал, опустив взор, бубнил, путал слова, и некоторые те, что из молодой поросли посмеивались над ним, с высоты невинной и неумной юности своей полагая его отошедшим от ума его. А он знал о том, и не беспокоился, и не препятствовал.

***

Скоро, уже совсем скоро вызреют яблоки. Они помогут мне забыться. Яблоки будут бродить во мне. А я стану бродить кругами, как бродят все и всегда, но только хмельной и счастливый, пусть ненадолго, пусть некрасиво. Я буду шататься и спотыкаться, и младенцы станут смеяться надо мной. Всё будет именно так, потому что того хочу я.

Я желаю этого, ведь когда ноги мои начнут подкашиваться, а язык начнёт заплетаться, тогда голова моя сделается пуста и легка, невесома, как одуванчиковое облако. Все истории мои улетучатся, как пыль, как человечий мусор, носимый ветром по округе, перекладываемый с места на место, но никогда не рядом, не в единственном хранилище, не в одной голове.

За что мне моя голова? За что?

Пожалуй, мне стоит присмотреть лежанку ближе к диким яблоням. Мне потребуется больше яблок этой осенью, ибо я буду одинок. Ни одна не откликнется на зов мой более. И я признаю поражение. Я буду есть яблоки, пока не забуду их всех. Или же, пока не вспомню хоть бы одну.

Молодые шепчутся, будто одиночество – есть страдание. Я бывал одинок одиннадцать месяцев в году. И я любил эти одиннадцать. И всё же любил я и двенадцатый.

Меня ранит тишина, что отзовётся на мой крик, а яблоки залечат ту рану. Хотел бы я быть в силах и вовсе обуздать, приструнить самого себя, как пристало мне не выйти на поляну, не вытянуть шеи, не изрыгнуть из себя безответного пустого зова.

Я ношу в себе знание, суды и споры, обвинения и раскаяния всех чад этого леса. Но каждую осень своей жизни я ел яблоки, шёл на поляну, ревел там и ждал. И то было естественно. Почему же теперь я стыжусь своего крика? Ведь он всё тот же. Это я изменился. И пусть я стар - зов мой всё ещё молод.

Я чувствую запах яблок. Пусть они решают за меня.

Голова моя полна образами существ, кои населяли лес когда-то существ невероятных, громадных, сильных, лапами своими перемещавших горы, рыком своим валивших деревья, огнём дыхания своего иссушавших реки.

Даже наши прародители, даже мои прародители были много крупнее меня и моих детей. Настолько крупнее, что лишь в редких случаях приближались они к редеющей кромке леса, ибо тогда становилось очевидно, что они выше леса, выше колыбели своей, и тем они опасались смутить новые голые племена.

Только в чаще могли они укрыться, под самыми высокими соснами, редкими, но ширококронными, не стремящимися заполонить всё единственно собой, но дающими кров и защиту многим народам. Лес в те времена тоже был другим, он был росл и силён, благороден и мудр. Нет уже тех деревьев, как канули в вечность и предки.

Все мы измельчали: и бесцельно бродящие, шатающиеся от поляны к поляне, жрущие и вопящие под осень, как оглашенные, ничего не ждущие и никого не щадящие, и те, кто продолжает из последних сил держаться корнями за землю, держать землю корнями своими, веками не сходя с места, стоики и философы, и молчуны, кои подчас выдыхают печаль свою в порыв ветра и вновь накрепко закрывают рты.

Я долго думал, что то есть проклятие наше. Творец покарал нас за тщеславие наше, за гордость нашу, рогатую, клыкастую, ядовитую. И велено нам из поколения в поколение уменьшаться и хиреть, так, что с каждым веком звёзды отдаляются от нас, а приближаются черви. Но что, если Творцу угодно было волю дать иным своим созданиям?