Евгения Киселева – Круги человечьи (страница 7)

Не раз бывало, что на закате заяц стрелой устремлялся в сторону ближайшего поселения, чтобы полакомиться злаками, подсолнечником, а иногда и погулять на бахче. Тогда и Пётр выходил из леса, будучи, как заяц, постоянно начеку, он прокрадывался к заднему краю засеянного поля, или огорода, или фруктового сада, и ел, пока не наедался, не делая запасов.

Он страшился встречи с людьми, более опасаясь, что те пожелают вернуть его себе, нежели возмездия за убыток урожая.

Зимой же, в голодное для леса время, человек вслед за зайцем обдирал кору клёнов, дубов, осин и ив, росших вдоль лесной речки, быстрой и жгуче ледяной даже в жаркие летние месяцы. Когда же голод становился невыносим, он опять совершал набеги на человечьи хранилища, полагая такое одолжение не менее естественным, чем заимствование еловых лап у ельника.

Однажды он заметил на дороге фигуру, напоминавшую его собственную, не раз виденную им в отражении спокойной озёрной воды. Пётр не успел выйти из лесу, а потому пригнулся, чтобы вернее остаться незамеченным. Фигура прошествовала мимо него, не повернув головы, и скрылась за поворотом.

Было очевидно, что человек на дороге много старше Петра, и тот принял его за видение собственного будущего, что пришлось ему не по нраву, так как не желал он многие годы топтать одну и ту же дорогу. Но образ тот вскоре истёрся из памяти его будничными хлопотами о пропитании и заботливым, баюкающим шумом леса, что с каждым днём всё более открывался ему.

***

Пётр учился различать голоса леса и вскоре по стонам его мог угадать обидчика его. Он учился распознавать запахи леса, лиственные, хвойные, цветочные, а ещё - запахи живых существ, коих как он быстро понял вокруг него кралось много более, нежели он видел глазами своими.

Он учился различать ветра, многообразие коих не переставало его удивлять. Позднее, он начал догадываться, что его коллекция ветров - лишь доказательство многогранности единственного и единого ветра, чьи настроения порождали разнообразие фактур и оттенков, тончайшие сочетания температур, скоростей и направлений, слепков земель, пройденных накануне, формируя воздушные цветы неповторимых форм и ароматов.

Птицы, верхний народ, народ ветвей и крон, наблюдатели и судьи, смотрят, слушают, разносят вести во все края, а никогда не вмешиваются. Вечные соглядатаи, весёлые и веселящие, поющие песни времён года, рек и полей, и единый хор леса, дома их, колыбели их.

Пётр учился различать их голоса, и песни их учил, переводил на язык человечий и напевал их, по-своему, в часы, когда серое становится чёрным, а птицы умолкают, только не совы, но все прочие спят, покачиваясь на руках леса.

Однажды давно, созрев, как диковинные фрукты, они начали покидать леса и рассеиваться по миру. Должно быть, он встречал их и ранее, под крышей родительского дома, в закоулках сада, и не знал их. Только теперь он прозрел и обрёл слух: птицы заполонили голову его, и он почти простил им равнодушие их.

Пётр изучал зверей по их тропам, по вмятинам на влажной почве, по кустарниковому лому, царапинам на стволах деревьях. Наблюдая их в разное время, он мысленно расположил их на круге циферблата, прочувствовав всю ценность его для гармонии леса. Он предузнавал их движения в пространстве, в поисках пропитания, или же осторожной встречи с иными своего рода, трепетания тел их, подёргивания шкур, ушей и хвостов. Перенимая их ритм, он стал понимать и внутренние их стремления. Он видел в звериных мордах человечьи черты, и так он постепенно проникал в мир их желаний и страхов, надежд и печалей.

В первый год большинство звериных лежбищ оставались для него загадкой, надёжно сокрытой тайной. Ветви деревьев и кустарников смыкались на его пути, не допуская его видеть недозволенного. В то же время на его глазах крупное животное могло проникнуть внутрь колючих зарослей, будто призрак сквозь стену, не издав ни единого шороха или хруста.

Первым же ему открылось место встреч, где иными вечерами лось под крылом раскидистого старого дуба рассказывал лесным обитателям свои истории. Пётр подкрадывался к общему кругу, скрываясь за спинами зверей, и старательно вслушивался, но был ещё не в состоянии разобрать слов. Прошло время, прежде чем звуки, грубые, доисторические звуки начали обретать для него смысл. Так, как то случается со многими новорождёнными существами, первым он обрёл слух.

А вскоре за тем открылись и глаза его. Как звуки звериных голосов складывались в слова, так зелёное кружево, ранее ревностно оберегавшее свои сокровищницы, стало под взглядом его распадаться на отдельные нити, в конце концов являя потаённые лазы, окна и двери леса, за которыми животные чаяли пребывать в покое во время отдыха своего. Дурная тоска в глазах потревоженных им зверей вынудила его отступиться, и вскоре, улавливая уголком глаза очередную дверь, он тихо обходил её стороной.

Недоступной ему оставалась речь. Речь звериная не поддалась ему и много позднее. Спустя годы он всё ещё говорил на чистом человечьем, говорил немногословно, и в то же время неуклонно расширяя свой словарный запас, черпая новые слова из старых образов, семейных сценок родительского дома, посещавших его тайком, во снах, дабы не смущать его в новой лесной жизни.

Он было пытался копировать самые частые из звуков, услышанных им тайком в чаще, или же на месте встреч. Но звери, услышав его, бежали от него.

И всё же с течением времени он узрел понимание в их глазах, хотя сам говорил без упования на оное, но лишь потому, что горел выразить то или иное своё стремление. Его простые, человечьи слова отозвались в звериных сердцах.

Отдавшись собственным ощущениям, впитывая новый опыт, непрестанно удивляясь, смиряясь и принимая, он не заметил, как, незримо для него, звери проделали путь неменьший: пообвыкнувшись поначалу с запахом его, разучив шум шагов его, речи его, песни его, что он тихонько пел самому себе и лесу, прекратив замечать его вовсе, не дивясь и не смущаясь его присутствию среди них, они начали понимать его. Изумившись, они приняли новый дар свой, дар человечьего в животном, и лесная жизнь потекла дальше привычным своим распорядком.

Внимая верхнему лесу, питаясь и обучаясь в лесу среднем, он до следующего лета ничего не знал о лесе нижнем. Но после апрельских дождей и майских заморозков, когда солнце стало с каждым днём трудиться всё усерднее, а земля уже взрастила достаточное количество пищи для изголодавшихся чад своих и, устав от зимней тоски и весенних забот, приняла любезность солнца и позволила тому согреть себя, Пётр чаще стал обнаруживать себя лежащим на поляне, на той самой поляне, у кромки леса, где он когда-то впервые на его памяти повстречался с лесом.

Он лежал на юной траве, а над ним танцевали облака, разные, всё время видоизменяющиеся, густые и почти прозрачные, белые, серые, голубые, розовые, золотые - они гарцевали над ним то с птичьей стремительностью, то лосьей вальяжностью. В тех облаках он видел лица родителей и своих новых лесных друзей, и незнакомых ему женщин и детей их, которых те сначала бережно баюкают, прижав к груди, а затем ведут за руку глубже и глубже в жизнь.

В пасмурные дни он наблюдал, как крупные густые облака тянутся друг к другу, словно грязные жирные овцы, ближе и ближе, а затем соприкасаются, и одна овца залазит на другую, потом третья громоздится сверху, и так далее, и далее, и вот уже овечья башня застит всё небо, и неба нет, и солнца нет, и земли, выходит, скоро не станет, и только башня продолжит блеять под тяжестью самой себя.

Но наступает день, когда облака ленятся покидать свои логова, а солнце, напротив, отчаянно сражается за всю широту мира, и в том бою ослепит, ранит не одно живое существо, заполняя пустоты своим горячим светом.

В такой день он перевернулся на живот, чтобы дать отдых своим глазам. И когда он смог снова ясно видеть, его взору открылся иной мир: города и дороги, строения удивительной архитектуры и лабиринты, уходящие вглубь под кожу матери-земли.

Под пучком незабудок играли чью-то свадьбу, в углублении между стеблем и листьями подорожника резвились несколько стаек усатых детишек, а чуть поодаль пыхтел целый завод, наполненный крошечными прилежными тружениками.

Пётр и раньше понимал, что птиц в ветвях деревьев много больше, нежели зверей, топчущих тропы между ними. Но его новый лес оказался ещё куда гуще и живее, и он не мог счесть видов жуков, пауков, червей, населявших самую земную поверхность и подполы её.

В стремлении рассмотреть, или даже понять их, он приблизил к ним своё лицо, миновав острия травы, её кисловатый аромат, приникнув к самому началу, истоку твёрдому, вплотную к почве, родящей, кормящей, невероятным усилием носящей на себе их всех.

И они были там, жили, дышали, любили друг друга, их глаза видели, их уши слышали, их сердца колотились, когда он застил им свет.

С того дня и на многие дни Пётр перевернул свою жизнь, отвернувшись от неба, от солнца, он возлагал свои ладони на почву, затем поворачивал голову и припадал к земле одним ухом, лежал так часами, наблюдал, искал и находил в существовании нижнего леса черты, кои роднили его с лесом, уже известным ему.

Во время своих наблюдений он старался не шевелиться, и такое отрицание движения поначалу смутило его, так он решил, что изменяет себе и своей идее. Но затем он впервые принял созерцание как своё новое движение, движение ума и сердца, каждый шаг которого много больше, длиннее, вечнее во времени.