Евгения Халь – Девочка (не) Джеймса Бонда (страница 14)
Я целый день заталкивала это внутрь. И вот оно вырвалось. Вместо словесной шелухи. Вместо этого бесконечного вранья, милой болтовни, пустого трепа, который называется общением. К черту! Я набрала воздуха в легкие и честно ответила:
— Я хочу тебя, Кит.
— Почему? — его голос слегка, на полтона дрогнул.
— Я не знаю.
— Расскажи, что ты чувствуешь, Анка-пулеметчица.
— Тебя я чувствую. А кроме тебя, ничего. Мне без тебя очень плохо, Кит. Как в фантастических фильмах, когда весь мир погиб, и остались только я и ты. Слышишь этот звук, Кит?
— Это дождь стучит по крыше, девочка.
— Нет, это умирает планета, когда я не вижу тебя, Кит! Я без тебя дохну! — слезы сами хлынули из глаз, я всхлипнула.
Он нервно сглотнул. Погладил меня по голове. И я почувствовала, что его рука слегка дрожит. Кит осторожно приподнял меня, держа за подмышки. Легко, как куклу, перенес на крыльцо через ступеньки, и поставил возле двери. Провел рукой по моим волосам. Наклонился, словно хотел поцеловать. Я зажмурилась и вытянула губы трубочкой. Не понимаю, как люди целуются с открытыми глазами. Это как-то странно! Его дыхание обожгло мой рот. Но больше ничего не случилось. Его губы не прикоснулись к моим губам. Его руки не обняли меня за талию. Я открыла глаза. Кит тяжело дышал и смотрел на меня с такой болью, что я испугалась.
— Что с тобой? Я что-то не то сказала, Кит? Я дура, да?
Он отрицательно покачал головой, сделал шаг назад, повернулся и сбежал с крыльца. Задержался в нерешительности, повернулся ко мне, вытянул указательный палец. Его глаза сверкнули металлическим отливом в свете фонарей. И мне показалось, что это блеснула не сталь, а слезы.
— Я тебя не слышал, девочка, — хрипло произнес он. — Нет! Не слышал. Нет!
Он вдруг закусил кулак, качнулся, словно у него закружилась голова, с трудом удержался на ногах. Я невольно сделала шаг вперед. Мне показалось, что он сейчас упадет и нужно его подхватить.
— Нет! — он протестующе выставил перед собой руки, и я замерла на крыльце.
Кит закрыл глаза, словно превозмогая сильную боль, весь сгорбился и бегом направился к машине.
Стальной
Стальной мчался по шоссе, выдавливая из машины максимум. В голове шумело. Бум-бум-бум. Что это? Барабаны в динамиках выбивают ритм или его сердце? Она вернулась, его Янка. Она обещала и сдержала слово. Вернулась в этой девочке, которая еще не осознала свою бешеную силу, что только начала просыпаться.
Ребра сдавило от боли. То ли заныли старые шрамы, то ли лопнул железный панцирь, который Стальной наращивал все эти годы. Боль усиливалась. Словно те три пули, которые он принял в себя там, в Нью-Йорке десять лет назад, снова вонзились в его тело. Янка приняла больше, закрывая его собой.
Яна. Если перевернуть ее имя, то получится: Аня. Яна ненавидела свое имя и любила, когда он звал ее Янкой. Она не подчинялась никому. Даже Стальному. Бешеная, яркая, хлесткая — ураган, а не девушка. И в то же время тихая, нежная, проникновенная, как мелодии Баха. Стальной не понимал, как всё это уживалось вместе. Он съехал на обочину, врубил музыку на всю громкость.
Металлический голос стального тембра, такой же, как сердце Стального. Он порылся в бардачке и вытащил смятую, линялую, белую с красным кружком пачку сигарет "Лаки Страйк". Эту пачку он перекладывал из бардачка в бардачок, из машины в машину. На белой бумаге еще остались крошечные бурые капли крови Янки. Других сигарет она не признавала.
— Я люблю крепкий табак и крепких мужиков, — она прикуривала, прищурив один глаз, и глубоко, по-мужски затягивалась.
И немедленно начинала крутить настройки магнитолы. Голос Цоя ревел над шоссе.
— Хватит дымить! — Стальной выхватывал сигарету из ее губ и сминал в пепельнице. — Когда уже ты избавишься от этой кошмарной привычки?
— Не будь занудой, Стальной! — она доставала из бардачка серебряную флягу с виски, которую сама же и подарила ему.
Золотая гравировка поблёскивала на серебряном боку фляги: "Ин вина веритас — истина в вине".
Как и Аня, Янка плохо переносила алкоголь. Одного глотка хватало, чтобы у нее снесло голову. Единственное, что она могла пить: белый вермут "Мартини Бьянко". Но этот дамский компотик Стальной оставлял для нее дома. А во фляге, которую он на всякий случай держал в бардачке машины, всегда плескался хороший коньяк.
— Пить вообще плохо, особенно тем, кто не умеет, — уговаривал ее Стальной.
— Не нуди, Стальной, — усмехалась она, извивалась на пассажирском сидении, как змея, и стягивала трусики. И на полную громкость врубала музыку.
— Стальной, ты заметил что у Цоя металлический голос? Как у робота? — смеялась Янка. — Поэтому ты его так любишь. Ты — Стальной, он — железный.
После этого она забиралась к нему на колени, лицом к лицу, спиной к рулю. А машина мчалась по ночному городу: Москве, Нью-Йорку, Милану, Риму, Берлину.
— Расшибемся к чертям, идиотка! — шептал Стальной, одной рукой ведя машину, а другой обхватывая ее за попу и направляя движения бедер.
— Но мы сдохнем от счастья до того, как помрем! — шептала она. — Представь себе физиономии ангелов, когда мы вот так въе… дем в рай! У них перья на крыльях встанут дыбом!
И Стальной сдыхал. Раз за разом. В машине, на съёмных квартирах, в гостиничных номерах. Он прятал Янку от всех, рисковал получить нагоняй от начальства, но везде возил ее с собой. Кроме тех случаев, когда было никак нельзя. И это доводило ее до бешенства.
Она была всего на пять лет старше нынешней Анки, но это ведь и поколение было другое. Они тогда быстро взрослели. Стальной ей многое прощал: вечный запах сигарет в машине и комнатах, безумства, скандалы, вспыльчивый, как сухой порох, характер. Она прощала ему праздники, которые они не проводили вместе. Его сумасшедший ритм жизни. Постоянное вранье всем: соседям, друзьям, знакомым, потому что иначе нельзя. Прямолинейная по натуре, она задыхалась от этой двойной жизни, но молчала и прощала. Стальной ценил. Он знал, что ни одна женщина, кроме нее, не выдержит этого.
Только одного она не могла ему простить. Той фразы, которую он произнёс, когда понял, что порознь они не смогут. А вместе во всём и всегда им нельзя. И нужно обозначить границы.
— Страна всегда на первом месте, ты должна это понимать, если хочешь быть рядом, — сказал он ей.
Янка прищурилась, выпустила ему в лицо струю дыма "Лаки Страйк" и сказала:
— Я всегда на первом месте, засранец ты этакий.
— Страна, — возразил Стальной. — Кстати, позволь напомнить, что это и твоя страна тоже.
— Моя страна — это квадратный метр площади, на котором ты лежишь или стоишь. Вот моя страна. Ну соври мне один раз, сволочь ты железная! Я просто хочу это услышать. Что тебе стоит?
— Я не стану тебе врать, Янка. Страна всегда на первом месте. Запомни это. Заучи наизусть!
— Да пошёл ты! — она встала с постели, натянула платье на голое тело, бросила чулки ему в лицо и босая вышла из квартиры.
— Ты забыла туфли, — Стальной вышел на площадку, держа в одной руке итальянские лодочки —"шпильки" с открытой пяткой и острым узким носом.
Она кулаком ударила по кнопке лифта, нарочито оглянулась по сторонам, закурила, медленно выпустив дым вверх, и удивленно спросила:
— Не понимаю, откуда доносится этот голос? Я ведь здесь совершено одна! Как приятно быть одной!
Стальной улыбнулся, любуясь своей психованной. В ней уживались две противоположности: взрослая мудрая женщина и маленькая девочка, которая принципиально не хотела расти. Он облокотился спиной о стену, сполз по ней, уселся на пороге квартиры и миролюбиво сказал:
— Все равно ведь вернешься, Янка. Так зачем время тратить?
Она вытянула руку вверх, выставила средний палец, и, не оборачиваясь, зашла в кабину лифта.
На следующий день Стальной сидел на совещании. Кабинет был до отказа забит военными, людьми из его конторы и даже из Кремля. Шел шестой час совещания. Красные глаза, усталые лица, сжатые нервно пальцы. Очередной дипломатический скандал нужно было гасить во чтобы то ни стало. Пять агентов остались в закрытой наглухо стране. Их нужно было срочно вывезти. Как? Никто не знал.
И в этот момент позвонила Янка. Стальной прижал к уху мобильник весом в полкило — один из первых мобильников в Москве, и прошептал:
— Я на совещании, не могу говорить.
— Мне нужно тебе сказать, Стальной…
— Яна, у меня тут полно народу, не могу говорить, подожди до вечера.
Черт его знает, каким образом он случайно нажал на динамик. Но все присутствующие услышали ее высокий и звонкий голос:
— А мне насрать на твой народ! Приезжай! Ты мне нужен, Стальной. И ждать я не буду! У тебя на первом месте страна, а у меня то, что рифмуется со словом "звезда".
Все замерли. Суровые неулыбчивые мужики, которые пять минут назад спасали мир от третьей мировой войны, вдруг разом с дикой завистью посмотрели на Стального. Молчание нарушил заместитель министра обороны:
— Поезжай к ней, Стальной. Только познакомь потом. Хоть раз в жизни хочу на настоящую женщину посмотреть.
Стальной сам не помнил, как доехал до ее дома. Ярость бешеным пульсом стучала в висках. Она открыла ему дверь в белой мужской рубашке, из-под которой виднелись его любимые черные чулки с широкими кружевными резинками.