Евгения Халь – Девочка (не) Джеймса Бонда (страница 15)
— Ты меня опозорила перед всеми! — зарычал он, хватая ее за волосы.
— Я без тебя дохну, Стальной! — заплакала она. — А вместе со мной весь этот чертов мир! Вся эта долбаная планета! Как будто воздуха уже нет. Он закончился, и остался только ты — последний глоток кислорода. Будь ты проклят! Ненавижу тебя! Ненавижу это ощущение, что ты мой кислород! Почему? Скажи мне, почему я не могу любить нормального мужика, который будет носить мне цветочки восьмого марта? Жрать со мной ужин вечером. Ходить на скучную работу и плакаться, что его никто не понимает. Дарить мне вонючие духи и гребаные конфеты в форме сердечек? Почему я дохну именно без тебя, скотина железная, почему?
Он сгреб ее в охапку и бросил на столик в прихожей, даже не закрыв дверь. Он любил ее, мысленно повторяя: "А я без тебя дохну, Янка! Ты — мой кислород! Ни одна женщина не способна вот так прямо сказать, что она думает. Ты — чокнутая, ненормальная, не от мира сего. Упавшая с луны психопатка, которая наизусть декламирует сонеты Шекспира, а через пять минут матерится, курит, как паровоз и пьёт "Мартини Бьянко" литрами. А потом снова читает стихи и голая пишет свои картины, которые продаются за тысячи долларов на аукционах. И никто даже не спорит о цене. Потому что на них изображено только одно: твоя, Янка, любовь ко мне. Пятнами, алой краской, неровными линиями, порванными венами и раскуроченным вдрызг сердцем. И все, кто видит эти картины в первый раз, замирают, понимая, что вот оно: настоящее. Это даже нельзя выразить словами. Это то сокровенное женское, о котором мечтает каждый мужчина. Это абсолютная, дикая и чистая любовь. И такая же дикая ненависть к этой своей любви. Но если завтра ты уйдешь от меня, Янка, я скукожусь на полу и перестану дышать. Потому что без тебя мне ни черта не нужно".
Но произнести это вслух Стальной так и не смог.
Янка всегда называла его только по фамилии. Всего один раз в жизни она назвала его по имени там, в Нью-Йорке, когда Стальной поймал три пули. А Янка приняла в себя остальные восемь, что предназначались ему. Их расстреляли в машине посреди Манхеттена. Нагло. Показательно. Чтобы все поняли, что это не просто ликвидация. Что это урок.
Загибаясь от боли, Стальной вытащил Янку из машины и положил на асфальт.
— Я вернусь к тебе, Кит, — прошептала она, захлёбываясь кровью. — Только скажи: кто на первом месте? Я или страна?
— Ты, Янка, ты! — прошептал он, вытягиваясь рядом с ней на асфальте.
Он лег на бок, прижался к ней всем телом и обнял двумя руками.
— Спасибо, Кит! Я вернусь. Жди!
Янка сдержала свое слово. Она не умерла. Она просто вышла покурить на десять лет. И вернулась в чужом теле. В теле Ани. Мелкая чебурашка не была такой яркой и дерзкой, как Янка. Но внутри нее бушевала такая же империя чувств, которая сводила ее с ума. Она еще сама этого не понимала. Зато Стальной понял: эмоции через край, сердце размером с Солнце и готовность жить по велению этого сердца, наперекор всему.
Стальной врубил музыку в динамиках на всю мощь. Янка обожала этот гитарный проигрыш. Потому что ритм гитар сливался с ритмом ее танца на бедрах Стального.
Она жила в музыке и любви. Она творила молитву телом и вела Стального за собой. Она хотела остаться навсегда в высшей точке наслаждения и полного соединения двух тел и сердец.
— А без музыки и на миру смерть не красна, — шептала она вместе с Цоем, дугой выгибаясь назад на коленях Стального, на полном ходу, на пределе спидометра, вен, гормонов.
Стальной видел глаза водителей машин, что проносились рядом. Эту дикую зависть. Того, что у них не будет никогда. Этой ночи, этой музыки. А главное: Янки.
Стальной звал ее, свою бешеную девочку, когда его увозили на американской скорой помощи. Когда его слепили лампы операционной. Когда над ним наклонился анестезиолог, давая отсчет. Он шептал ее имя, как магическое заклинание: Янка, Янка, Янка, Янка.
Он умолял бога вернуть ее. Он обещал всё бросить, начать сначала. Уйти в монастырь, жить в нищете. Бог слушал. Но возвращать Янку не собирался. Богу просто нравилось, когда Его звали по имени.
И Стальной звал. Он выл, как волк, умоляя Его о милосердии.
— Чего ты хочешь, господи, а? Зачем ты ее забрал?
А потом Стальной сидел и смотрел в чужое небо из чужого окна. И чувствовал, как железный панцирь медленно, но верно нарастает, закрывая долгожданным покоем его душу. Больше никогда! Так он решил. Ему нельзя никого любить. Ему нельзя ни с кем быть. Больше никогда! И чем больше он повторял это, тем сильнее и крепче становился панцирь. Любовь для него запретна. Стальной забыл слова молитвы, потому что больше не за кого было просить. И тогда там, на небесах решили, что хотят услышать Имя Свое из губ Стального. И порвали панцирь. Удобный, тихий, надежный панцирь. Янка умерла. И вернулась в Анке. Бог захотел снова услышать молитву Стального. Стальной понял. Он вышел из машины, вдохнул колкий холодный воздух, поднял лицо к небу и крикнул:
— Почему ты ее вернул? Тебе нравится рвать мне вены и душу? Чтобы мясо в кровь? Чтобы по морде наотмашь? Что тебе нужно? Ты хочешь, чтобы я повторял имя твое? Чтобы звал тебя, корчась от боли? Десять лет я не просил тебя ни от чем, только о покое. Неужели я его не заслужил? Что ты молчишь? Почему ты всегда молчишь, бог? Почему ты молчал, когда рядом мои товарищи подыхали в чужой вонючей пыли? Ведь это ты учил их любить ближнего больше, чем себя? Почему ты молчал, когда Янка в последний раз улыбнулась, лежа на заплеванном сером нью-йоркском асфальте? И теперь ты молчишь. Почему ты всегда молчишь, бог?
Аня
Мы с бабушкой ехали домой в служебной машине отчима. Я уткнулась лбом в стекло, отгородилась от всего мира наушниками. Грустные мужские голоса дуэта "Хаммали и Наваи" на пару выпевали:
Бабушка осторожно тронула меня за рукав. Я покачала головой, не поворачивая к ней лица. Не хочу ничего видеть. Не хочу ничего слышать. Всё они врут. Говорят о свободе, о будущем, но цепко держат за руки и за ноги. Как наручниками приковали меня к той жизни, которую сами же для меня и придумали. Всё распланировали. А я должна слушаться. Я ведь хорошая девочка. А хорошим девочкам нужно слушаться старших. А меня кто-то спросил, чего я хочу? Зачем мне такая жизнь, если нельзя делать то, что хочется? И влюбляться нужно в тех, кого одобрила мама, отчим и даже бабушка.
Бабушка решительно выдернула наушники и сказала:
— Ну хватит нюни распускать!
— Ба, можно я просто помолчу и послушаю музыку?
— Нельзя! Потому что сейчас не время. Потом будешь картинно страдать, как в кино. А сейчас нужно действовать!
О чем это она?
— Что ты ресницами хлопаешь? — разозлилась бабушка. — Загранпаспорт у тебя есть. Это главное. Звони своему этому Стальному. Что там с билетами? У него же, наверное, забронирован билет для заболевшей помощницы? Но нужно его перерегистрировать на тебя.
— Но… — я от неожиданности лишилась дара речи.
— Что но? Что но, Аня? Проснись и пой! Ты думаешь, меня волнует, что говорит этот коронованный завхоз? Или моя дочка, которая превратилась в чеховскую Душечку, что растворялась в мужчинах так, что себя не помнила? Или я не вижу, что с тобой происходит? Первая любовь — это как ураган! Это страшнее, чем извержение Везувия. И если сейчас тебя остановить, то ты на всю жизнь останешься эмоциональной калекой. Такой маленькой старушкой, которая боится любить и ищет хорошего мужа, чтобы, как твой отчим: посадил, построил, родил. Как в старину говорили: выгодная партия. Я уже одну такую видела, — бабушка закусила губу и сглотнула слезы.
— Мою маму? — осторожно спросила я.
Бабушка кивнула. Достала из сумочки кружевной платок и вытерла глаза.
— Ты бы видела, какая она была! Она летала, ногами земли не касаясь! Так любила твоего отца! А когда он погиб, она вся сгорбилась от горя. Что-то там внутри нее умерло. И ведь совсем девчонкой была. Любить бы и любить. Но на руках ты. В стране чёрт знает что происходит. А у нас разве бывает по-другому? У нас же вечно чёрт знает что еще со времен Ивана Грозного! И главное: это всегда называется "временными трудностями". И вот подвернулся ей Васятка, друг твоего отца. И превратилась она в гусыню, которая, открыв рот, смотрит на это хамло, — бабушка расплакалась.
— Ба, ну ты что? Ба! — я обняла ее двумя руками и заплакала вместе с ней.
7 глава. Ангел ночного шоссе
— Жизнь у нас такая ужасная, — рыдая, продолжила бабушка. — Свободы эти все липовые. А в действительности знаешь что? Ничего не изменилось! Мы, женщины, по-прежнему зависим от мужчин. И всё ищем, к кому бы прилепиться, пристроиться, чтобы просто выжить. А мужчины это знают, поощряют, да еще и теоретическую базу под это подводят. Вот как в Писании сказано: "Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика". Нет здесь никакой тайны. Как врач говорю тебе: эволюционный принцип выживания. Что в пещерах с мамонтами, что в элитных поселках с пузатыми быками-завхозами. Я твою маму не осуждаю. Наоборот, мне сердце за нее болит. Она же мой ребенок! Но тебя я им не отдам, Аннушка! Люби, ошибайся, падай, поднимайся, только не цепляйся за таких вот Васяток!