Евгения Гришковец – Устроены так люди… (страница 5)

Я и в самом деле замечала, что одна моя дочь как-то внешне изменилась, но я приписывала это взрослению. Господи, получилось, как в том анекдоте, где обиженная от невнимания мужа женщина надела противогаз, а муж предположил, что она брови выщипала.

У моей Нины реснички выпали, а я и не заметила! Мне стало стыдно, но и злость тут же подоспела. Злость и раздражение.

– Откуда, Яна, ты взяла эту мазь? Ведь не из аптеки?

– Ей помогло. И ресницы отрастают.

– Ага. Хорошо. Но, вообще-то, рядом с ресницами глаза! Орган зрения! Почему ты не боишься мазать неизвестно чем глаза моей дочери?

Яна почти не изменилась в лице. Только крепче сжала губы. Привыкла что ли уже к моим выкрутасам?

– Мазь я взяла у одной бабушки. У неё много кто и чего берёт. Она всем помогает.

– Час от часу не легче. У какой ещё бабушки?

– За городом живёт. Я тоже брала у неё снадобье.

– Снадобье?

Яна смутилась немного.

– Она сказала привезти масло, обыкновенное, сливочное. В общем, она его заговорила и сказала мне мазать колени.

– И что?

– И они прошли. Помнишь, у меня болели колени на погоду? Теперь не болят.

– Ты это связываешь со сливочным маслом? Вот прямо так серьёзно? – не унималась я.

– Не связываю. Знаю. Кстати, кофе будешь? – с деланной беззаботностью повернулась ко мне Яна.

При этом её густые волосы полетели вслед за движением её корпуса. Интересно, та бабушка делает настойки какие-нибудь для волос. Ну, а что? Ресницы вон, коленки…

Я чувствовала, что скоро перегну палку и мне будет чертовски неудобно просить потом Яну посидеть с Ниной и Инной. Нет, она, конечно, посидит с ними и словечка не скажет, но я думала о себе. Каково мне будет её просить после того, как я сделала ей нагоняй за эту мазь? В общем, не знаю, какими усилиями, но я взяла себя в руки и пропела нежным голосом своё согласие налить мне кофе.

За окном тут же зачирикали птички, словно понимая, что в квартиру Яны пришёл мир, хрупкий, но тем не менее. По небу плыли замысловатой формы густые облака, день собирался быть жарким. Было очень сухо. Дул такой же сухой ветер, не приносящий прохлады. Ветки на высоких деревьях за окном зашлись в безумной тряске.

Яна разлила чёрный густой кофе в две чашечки. Мы молча пили, поглядывая друг на друга, словно борцы сумо перед последней отчаянной схваткой.

– Вкусно! Умеешь же ты сварить так, как никто! – я сделала крохотный выпад.

– Не волнуйся. У Нины всё в порядке с ресницами теперь. И банка уже не нужна. Я поставлю её себе в холодильник.

– Ага! И будешь сама мазать уже свои ресницы! Хитрая! Но все-таки где живёт эта бабушка и как ты её нашла?

– Я давно про неё знаю. Мы жили рядом с её домом. Давно ещё до переезда сюда. Она всегда помогала. Мама что-то у неё брала тоже. Не помню, что. Так что бабушка, если можно так сказать, проверенная. Я как увидела, что у Ниночки ресницы выпали, так сразу о ней вспомнила.

– Но почему? Что врачей нет? – я допила кофе, и последний глоток мне показался отвратительно горьким. Надеюсь я скривилась так, что Яна заметила.

– Ну это же сглаз! Какие врачи?

Меня стал душить смех. Яна – человек хоть и творческий, всегда плевалась на любые приметы, разговоры о привидениях и прочих мистических штуках. Она не верила в гадание, она скептически относилась к астрологии и на прямой мой вопрос, ставили ли они всей семьёй заряжать банки с водой перед телевизором, как-то покрутила пальцем у виска.

Эта женщина мне говорит про сглаз?

– Ты серьёзно? – спросила я. – Какой сглаз? Ну, о чем ты? Ты же не веришь во всё это!

– Не верю, но у Нины очень красивые длинные ресницы, как завитые. Это отмечали все, когда я гуляла с девочками на детской площадке, когда я забирала их из школы. Даже в магазине, где я покупала себе как-то тушь, мне сказали, что такой малышке ещё рано красить глаза. Сказала девчонка, консультант, вроде со смехом, а вроде нет. Так вот да, я думаю, что это сглаз, зависть, что-то такое, что нам не понять.

Я смотрела, с какой горячностью мне Яна объясняет совершеннейший абсурд, и недоумевала, когда она успела спятить. Вот только вчера она была совсем нормальная, нормальнее меня, и всё твердила мне, что фотографировать факты измены это что-то запредельно низкое и не может являться профессией. Тем более для человека с юридическим образованием. А я ей говорила, что низко не запечатлевать чудесные мгновения, а низко в них находится, низко делать больно своим близким. Разлюбил – уходи. Имей смелость. Ведь она у тебя есть, раз ты её используешь для своих грязных делишек. Значит, изменяя, ты не открываешься супругу не из-за отсутствия смелости, а из-за банального неуважения, презрения, если хотите…

Мы с Яной немало времени провели в подобных беседах, а вот теперь Яна вдруг превратилась в человека, который верит в наведение порчи.

– Яна, ну, скажи мне, как жить, когда тебя в любое время могут сглазить или… или сделать на тебя приворот?

Яна критически оглядела меня, словно кумекая в уме, кому бы потребовался обряд приворота в отношении меня.

– Я не знаю, почему я сразу подумала, что Ниночку сглазили! Оставишь ты меня в покое с этим или нет? Я не верю ни в какие такие глупости. Всё?

Тут в дверь заглянули мои дочки, и мы с Яной прекратили бессмысленный спор. Она упряма. И всегда остаётся при своих убеждениях, какими бы абсурдными они мне не казались.

Девочки мои были не умыты и не причесаны, в мятых пижамах бледно-розового цвета. Я борюсь с ними за опрятность, естественно, как любая мать, но так вяло борюсь, что никакого толка. Я тайно уверена в том, что они красивы и так. Нина более тихая, чем Инна, что обуславливается рождением её на полминуты раньше сестры. Когда обе не в духе, разница в полминуты считается решающим критерием в споре. Но обычно девчонки у меня дружные, что радует моё материнское сердце и успокаивает в тревожные дни. Еще близнецы очень чувствительные, и в этом иногда мне видится что-то совершенно неудобное и неправильное. Нельзя при них нахмуриться и при этом не услышать вопроса, что послужило причиной. С ними сложно что-то утаить в своём состоянии хоть физическом, хоть психическом. А фальшь они чуют за версту.

Именно они, эти дети, подвигли меня, наконец, развестись с моим супругом. Иван относился ко мне не то, чтобы плохо, но и не хорошо – это точно. Не интересовался моим самочувствием, раздражался на любые жалобы, почитал своим долгом поучать меня в быту. Такое отношение мне не нравилось, а близнецы это остро чувствовали. Когда Иван начал раздражаться и на них, я поняла, что время расставания пришло. Я ни капли не жалею о том, что это случилось, хотя и привыкнуть жить одной было сложновато. Но лучше такие сложности в Москве, чем кажущаяся лёгкость пребывания с мужем в Дагестане.

Девочки стали гораздо спокойнее, ожили, и я начала их замечать. Пока я переругивалась с Иваном, они росли себе, лишённые моего внимания. И если я сейчас не заметила, что у Нины исчезли ресницы, то в Дагестане я не заметила бы, как исчезла сама Нина с Инной в придачу. Девочки часто общались с отцом и ездили к нему на бурное Каспийское море. Я тоже была бы не против съездить туда и посмотреть, как волны воспитывают камни и делают их гладкими, чуть не шёлковыми. Но с Иваном мы внутренне и внешне распрощались, до дружбы подняться не удалось, поэтому в Дагестан дорожка для меня закрылась.

То, что Иван живёт там, где находится моё любимое море, немного портит картину. Хотелось бы, чтобы возле этого моря жила я, причём как-то так хитро, что одной ногой я у моря, а другой ногой – в прохладной Москве, где все деловито заняты и спешат. Возле моря никто не спешит, там очень много быта, разговоров ни о чем и вселенской задумчивости.

Когда мои дети отправлялись на Каспий, я просила привезти оттуда хоть камешек, хоть сухую выцветшую ветку того растения, что радовало глаза на побережье. Когда я разбирала вещи, вытаскивала из чемодана или сумки пляжную одежду, то неизменно находила в них светлый песок. Морской запах ещё витал какое-то время над близнецами после их возвращения в Москву. Ни с чем несравнимый запах бурной, дикой воды Каспия.

Я уже и забыла, когда напрямую общалась с Иваном и на тему, что не касалась детей, но как-то раз он мне написал и попросил встретить какого-то знакомого на вокзале в Москве.

– Зачем мне это нужно? – я не скрывала своего недовольства. – Я работаю, у меня дети, и куча маленьких бытовых дел. Мне некогда этим заниматься. Почему ты ко мне, собственно, обращаешься? Что нет других людей, которые бы ему помогли? Он что старик, инвалид или кто? Почему его нужно встречать с поезда?

– Если бы были другие, я бы тебя не просил, ты не подумала об этом? – Иван тоже не скрывал своего недовольства. – Ему не нужно светиться, а ты как раз такой человек, которого никто особенно не знает, простая домохозяйка… А парень этот немножко дикий, он большого города не знает, растеряется.

– Господи, божечки мои! Какая я тебе домохозяйка? Я работаю! Мне некогда, веришь? И кто этот тебе парень, что ты за него просишь?

Я задала последний вопрос, вспомнив, как Иван любил пустить пыль в глаза, что у него везде свои люди. Ага, теперь я и есть этот свой человек!

– Это знакомый одного моего хорошего… знакомого. Слушай, ну что тебе жалко что ли? Встретишь, довезешь там по одному адресу и всё.