Евгения Горевалова – Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег (страница 6)

– Если закрыть глаза на некоторые неудачные моменты…

Альвери вжал голову в плечи. Ему совсем не хотелось слушать про ошибки в своей музыке. Но маэстро продолжал как ни в чём не бывало:

– Смотри, ты сыграл такой переход, – морщинистые руки сухо и точно повторили то, что Альвери играл самозабвенно. – И вот эти несколько нот создают диссонанс. Для импровизации в принципе это не критично, особенно в твоём возрасте. Но вот, смотри, мы можем построить такой аккорд…

Учитель всё продолжал, препарируя каждое отступление от правил. Альвери сжал губы и отстранённо смотрел на клавиши. Мелодия под пальцами маэстро стала удивительно правильной, но вся нежность, которую чувствовал сам мальчик, ушла.

– Вообще, конечно, кхм… интересно получилось. Знаешь, запиши свой первоначальный вариант, это будет лучше. Там есть ещё что обдумать. К тому же, как я понимаю, слышал далеко не всё… Ну, не буду мешать. Записывать импровизации по памяти – большой труд, голубчик.

Маэстро снова улыбнулся, и Альвери захотел в него чем-нибудь кинуть, чтобы учитель перестал насмехаться над ним. Но вместо этого мальчик кивнул и послушно взял нотную тетрадь.

***

Маэстро шагнул на крыльцо и с удовольствием подставил лицо мягким солнечным лучам. Он постоял так некоторое время, вдыхая сладкие ароматы ближних садов, а затем спустился и неторопливо пошёл вперёд. В голове всё ещё звучала мелодия ученика. Маэстро казалось, что луг, залив и деревья тоже впитали в себя эту музыку: звуки вокруг гармонично вплетались в неё, и ветерок колыхал сочную траву в такт.

Маэстро запомнил каждую ноту, которую сыграл при нём ученик. Мелодия полностью захватила его внимание, и спустя три десятка шагов он уже не видел ни деревьев, ни симметричных домиков, ни самой дороги, по которой шёл. Он машинально шагал вперёд, унесённый мыслями в другой мир, где звуки складывались в совершенную гармонию. Каждый этюд, написанный учеником, казалось, расшатывал основы этого идеального мира. Всё, что придумывал мальчик, было захватывающе, смело, красиво, гармонично и… неправильно. Сам маэстро не писал такого – и при всём желании не смог бы. Это сбивало его с толку, будоражило и дразнило. Он каждый раз направлял ученика в русло принятого канона, – но оставалось чувство, что от него самого что-то ускользает. Вот и теперь Тэури Фарвальце анализировал мелодию, стараясь нащупать способ, как сделать её правильной, сохраняя при этом все необычные решения, которые придумал неисправимый ученик. И ничего не выходило. Мелодия ломалась и лишалась всей своей привлекательности. Он бродил так, потеряв счёт времени.

Когда маэстро возвращался к дому мальчика, воздух уже наполнился прохладой и свежестью. Всё стало красным и оранжевым в закатных лучах. А в низине притаилась густая синева теней, которая разрасталась с каждой минутой, поглощая окрестности. Возле дома чернел автомобиль прокурора. Маэстро помедлил – он не очень любил общаться с Корнери. Когда Фарвальце впервые увидел этого угловатого смуглого мужчину рядом с плавной и мелодичной Вельной, он был уверен, что ученица вскоре прекратит общение с приземлённым юристом. Но вместо этого девушка довольно быстро вышла замуж и оборвала занятия с маэстро. Фарвальце наморщил нос и нахмурился. Ему очень хотелось зайти в другой раз, но желание увидеть мелодию пересилило, поэтому он поднялся по ступеням и опустил ладонь на прохладную ручку двери. Прежде чем он успел её повернуть, услышал недовольный голос Корнери:

– О чём ты только думаешь! Пересдача всего через месяц, и другой возможности у тебя не будет! Если ты сейчас завалишь этот экзамен, ни в один приличный вуз тебя не возьмут, как бы идеально ты ни сдал потом вступительные! Ты хоть понимаешь это?

Альвери ответил так тихо, что половину слов маэстро мог только угадывать:

– Если я продолжу заниматься музыкой, мне не обязательно будет поступать в обычный вуз…

– Ну конечно! Будешь кормиться на гроши, которые случайно перепадут? Сын главного королевского обвинителя! Ты специально пытаешься вывести меня из себя?!

Фарвальце ни разу прежде не видел прокурора рассерженным. Всегда спокойный тон и бесстрастное лицо вызывали у маэстро чувство смутной неприязни. Но этот гнев откровенно пугал. Альвери молчал, словно признавал справедливость отцовского мнения. Самого же маэстро эти слова задели за живое. Он решительно постучал в дверь. Послышались быстрые шаги, ручка бесшумно повернулась, и на пороге появился прокурор: на лице всё та же равнодушная маска. Только глаза, всегда похожие на тусклые чёрные колодцы, сейчас сердито блестели. Фарвальце отступил назад и растерял всю решимость защищать музыку и музыкантов.

– Маэстро Фарвальце. Здравствуйте. – Корнери снова говорил спокойно, как всегда, будто вовсе не он сейчас отчитывал сына. – Я как раз хотел с вами поговорить. Проходите.

Он подвинулся, освобождая дверной проём. Маэстро медленно перенёс ногу за порог и встал возле двери, но Корнери направился в зал, и музыканту пришлось идти за ним. Прокурор развернулся к маэстро и сообщил:

– Жена рассказывала, что Альвери делает успехи под вашим руководством…

– Ну определённые проблемы у него есть, конечно, но если в ближайшие пять-шесть лет он продолжит заниматься хотя бы по три часа в день, его ждёт блестящее будущее.

Корнери скривился при этих словах, как человек, которому попалась испорченная ягода. Он поднял ладонь и перебил маэстро, который только что перебил его самого:

– Нет-нет-нет, постойте. Это всё, конечно, замечательно. Но у Альвери нет столько времени на всякие… – он осёкся, и быстро подобрал не то слово, которое собирался сказать, – занятия. Мы очень ценим всё, что вы сделали для его развития, но вынуждены отказаться от ваших уроков. Тем более вы и сами признаёте, что получается у него не слишком хорошо. Во всяком случае, до тех пор, пока он не нагонит школьную программу, ни о какой музыке не может быть и речи.

Альвери потянулся к отцу, как будто хотел просить его передумать, но опустил голову и не проронил ни слова. Маэстро ссутулился и старался не глядеть ни на мальчика, ни на прокурора. Ему совершенно расхотелось спорить с Корнери и доказывать что-то, поэтому он рассеянно сказал: «Да-да, конечно». Маэстро обвёл взглядом зал в надежде увидеть нотную тетрадь и попросить её с собой, но Корнери направился к двери, и Фарвальце молча пошёл за ним. Маэстро бросил прощальный взгляд на нотные листы, разбросанные как попало на фортепиано, на столе и даже на полу. Прокурор открыл входную дверь. Маэстро тихо попрощался и вышел.

***

Корнери закрыл дверь, вернулся к дивану и со вздохом, похожим на стон, опустился на мягкие бежевые подушки. Мальчик молча смотрел на отца, прикрывшего глаза рукой. Резкие тени углубили намечающиеся морщины возле губ; Альвери казалось, что отец очень сердится. Каждый раз, как речь заходила о музыке, отец отмахивался и говорил, что ничего в этом не смыслит. Так получилось и в этот раз, когда мальчик, запинаясь от волнения, пытался объяснить, как музыка ожила в его голове, стала не чьей-то, а его собственной. Корнери сжал виски руками и оборвал сына.

За окном стрекотали сверчки. Вдалеке неуверенно распевался молодой соловей. Корнери провёл рукой по лицу и повернул голову. Свет перестал старить его, и Альвери вновь видел привычное, хотя и уставшее лицо. Мальчик попробовал ещё раз всё объяснить:

– Папа, я…

– Перестань, пожалуйста, – он остановил его жестом. – Я уже тебя выслушал, можешь больше не оправдываться. Ты потерял целый день. Но, если очень постараешься, успеешь подготовиться.

Альвери подошёл к дивану и сел рядом с отцом.

– Тогда ты больше не будешь сердиться? – Он с надеждой заглянул в его лицо.

– Я не сержусь. Просто у меня был дурацкий тяжёлый день, и я очень устал, – Корнери со вздохом встал и вышел из гостиной.

Альвери раньше не придавал значения тому, как замедляются движения отца, когда он возвращается домой. Как тихо и безучастно звучит его голос. Он заметил это только теперь – и почувствовал себя виноватым. Корнери спросил из кухни:

– Будешь чай?

Альвери только теперь понял, что весь день ничего не ел. А ещё обрадовался, что отец заговорил с ним о чём-то, кроме экзамена. И хотя ему совсем не нравился отцовский чай, из вкуса которого он ощущал лишь терпкую горечь, мальчик бросился на кухню с громким: «Буду!»

Чайник шумно закипал. На столе стояли чашки со свисающими нитками пакетиков. У Альвери они всегда ассоциировались с этикетками, а не с чем-то съедобным. Мальчик поднёс чашку к губам, но пресный травянистый запах чая совсем не вызывал желания отхлебнуть. Корнери сидел, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, – но стоило только сыну двинуться, он посмотрел на него. Авльери уже передумал пить и почувствовал себя неловко. За окном послышался шорох шин. Мальчик просиял, поставил чашку и вскочил из-за стола:

– Это мама! – Он скрылся в двери.

Вскоре в кухню вошла Вельна. Позади шёл Альвери со свёртками в руках. Женщина наклонилась через стол и чмокнула мужа.

– Пирожки катались со мной в машине часа полтора. Но, надеюсь, они всё равно вкусные, – она испытующе смотрела на Корнери, он изучал свой чай. – Представляете, увидела возле моста маэстро Фарвальце! Подумала, что он вряд ли доберется до города в такой час, и решила подвезти.