Евгения Горевалова – Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег (страница 2)

Она скользнула взглядом по круглому циферблату наручных часов и посмотрела на дверь. Та тут же распахнулась, и в оранжерею хлынули отдалённый детский смех, весёлый гул голосов и топот шагов. Вместе с этими звуками внутрь ступил невысокий смуглый мужчина. Несмотря на тёплую погоду, он был одет в плотные чёрные брюки, чёрную рубашку и такого же цвета камзол с длинным рукавом.

Он обернулся, закрывая дверь; в длинных смоляных кудрях блеснула тёмно-синяя лента. Звуки тут же стихли, словно он не просто закрыл за собой дверь, а отрезал их двоих от всего остального мира. Он бесшумно подошёл к женщине и посмотрел на неё большими угольными глазами, вокруг которых притаились весёлые морщинки. Она улыбнулась и снова опустила взгляд на пакетики:

– По тебе можно время сверять. Не думала, что в такой толчее можно добраться куда-то вовремя.

Над её ухом раздался жизнерадостный баритон:

– Зачем ходить по переполненной улице, когда есть живописные крыши, где можно перемещаться свободно? Ну ладно, почти свободно. На самом деле пришлось спуститься возле Архитекторов, а то там неудобная черепица.

– Всегда знала, что просто ходить по земле – слишком скучно для тебя. – В глубине её глаз заплясали весёлые искры.

– Просто я ненавижу опаздывать. Что будем зачаровывать на этот раз?

Он потёр смуглые кисти и с интересом заглянул в коробку с семенами, стоявшую на столе. Женщина уклончиво ответила:

– До темноты много всего успеем.

– Стоит только попасть сюда, и так просто ты меня уже не выпустишь.

– Конечно, нет! Такая удача выпадает раз в год. И это в лучшем случае.

Она обошла стол и закрыла дверь на задвижку. Он пошёл в дальний угол оранжереи, бормоча: «Так и знал!». Мимоходом скинул камзол и тут же бросил сложенный на спинку ближайшего стула. Вернулся, держа в обеих руках по мешку земли, и положил их на стол так, будто они ничего не весили. Расстегнул по четыре пуговицы на манжетах и закатал рукава рубашки: от запястий до середины предплечий чернели изогнутые линии – узкие короткие чередовались с длинными широкими. От каждого движения линии извивались, словно в танце.

Он поймал взгляд женщины, которая тоже подошла к столу и как заворожённая глядела на эти узоры. Она вздохнула и тут же отвела глаза. Он посмотрел на серые перчатки, которые надевал в этот момент, и буркнул:

– Ну как, убедилась, что я всё ещё «позор семьи»?

– Да, узоры, в которых начертано «Искуснейший противник», по-прежнему украшают твои руки.

– Чтобы это читалось так, как ты говоришь, линии должны были быть прямыми.

– Глупости! Прямые линии выглядят совсем скучно. Если бы дед не заморочил тебе голову своим неправильным мнением, ты бы и сам это заметил.

– Меня всегда восхищала твоя способность видеть реальность так, как больше нравится тебе, и даже колдовать для этого не приходится.

– Верно, для колдовства у меня есть ты.

Она с довольной улыбкой прикрыла глаза, опустила руку в ящик и выудила первый попавшийся пакетик с семенами. Задумчиво повертела его перед глазами и указала рукой на стопку тёмно-коричневых глиняных плошек справа. Он молча двинулся к ним и принёс на стол. Вскрыл один из мешков и насыпал почву в первую плошку. Женщина положила туда семена, затем принялась чертить указательным пальцем сложные узоры по бокам плошки.

Он внимательно следил за её движениями. Когда она закончила, придвинул плошку к себе и аккуратно присыпал семена землёй. Затем снял перчатки, наклонился и легко подул на почву, над которой поднялось белесоватое облачко пыли. Оно становилось всё гуще, плотнее и заволокло всю поверхность плошки клубами, похожими на дым. Он подул ещё раз, и облако вошло в почву.

Колдун выпрямился и провёл пальцами по шероховатому краю плошки, остановившись в том месте, из которого женщина начала рисовать узоры. Медленно повторил её первое движение. В глубине угольных глаз заплясали золотистые искры. Он расписал плошку невидимыми линиями – точь-в-точь как это делала женщина. Закончил узор и подул ещё раз; золотые искры в его глазах погасли. Он сказал буднично:

– Первый оберег для здоровья готов. Что там дальше?

Она радостно хлопнула в ладоши и опустила руку в ящик, вынимая следующий пакет с семенами:

– Теперь удача.

Он снова надел перчатки и наполнил землёй следующую плошку. Женщина положила семена и принялась чертить другой рисунок. Колдун присыпал семена землёй и расчертил плошку по рисунку цветочницы. В этот раз искры в его глазах отливали серебром.

Раз за разом женщина выбирала семена, а мужчина расчерчивал вслед за ней плошки. И каждый раз появлялись в его глазах фиолетовые, розовые, зелёные, снова золотые и серебристые искры.

Спустя примерно два десятка плошек прежде, чем женщина успела достать очередной пакетик с семенами, он поднял руку и остановил её:

– Погоди, я в последний раз чуть не ошибся, пожалуй, отдохну немного.

Она отодвинула коробку и встала. Направилась в один из углов оранжереи, где стоял почти невидимый под зеленью массивный комод. Взяла из верхнего ящика подставку с горелкой и опустила на неё старенький алюминиевый чайник.

Мужчина тоже поднялся и неспешно прохаживался вдоль стеллажей, рассматривая плошки с цветами. Напротив некоторых из них он останавливался, словно размышляя о чём-то. Наконец он сказал:

– Кажется, точно такие же плошки мы зачаровывали два года назад.

Она подняла взгляд от белых фарфоровых чашек, которые вынула из комода, и кивнула:

– Верно. Это они и есть.

– Так долго не берут удачу? – Он нахмурился.

– Ну… я оставляла их для Тэ́ури…

– А… – Лицо его тут же смягчилось.

– …но, по правде сказать, он передумал переезжать в Кáльмир.

– Вот как? – Он улыбнулся. – Решил ещё немного покутить в столице вместо того, чтобы отправляться на пенсию?

Она уклончиво ответила:

– У него появились новые дела…

– Ты так таинственно это произносишь, будто он собрался жениться, – он от души расхохотался.

– Не совсем… – она печально улыбнулась и виновато поглядела на него. – Он взял себе ученика.

– Ну надо же, – он горько усмехнулся и снова скрылся за стеллажами, – даже твоему самовлюблённому учениконенавистническому брату удалось заполучить себе ученика. Куда катится этот мир!

Она сделала шаг в его сторону, но чайник недовольно зашумел, закипая. Цветочница осталась стоять на месте и крикнула:

– Рéми… Я не хотела говорить об этом в этот твой приезд…

– Ничего, это всё мой длинный язык виноват – я же сам спросил.

– Ты не сердишься?

– Я не сержусь! Я негодую! И так каждый раз, как что-то мне напоминает об учениках вообще или о мерзком Вáвери в частности! – Он печально добавил: – Но ни ты, ни твой брат в этом не виноваты. Самому надо было глядеть, кого понабрал в ученики.

Она вздохнула и опустила плечи. Убрала клокочущий чайник с огня и поставила его на комод.

– Можешь разбить что-нибудь, если тебе станет от этого легче.

– Ни один подлый, глупый, трусливый, сбежавший к моему дяде ученик не стоит того, чтоб я портил твои вещи! – Рокочущий баритон удалялся на другой конец оранжереи.

Она вынула из ящика небольшой бежевый мешочек и крикнула:

– Там за стеллажом с бархатцами лежит керамзит для дренажа. Можешь покрошить его помельче, если хочешь.

– Спасибо!

Цветочница достала из мешочка две бархатистые изогнутые иголки цвета тёмного шоколада. Из дальнего конца оранжереи донёсся треск. Женщина вздрогнула и бросила иглы в чашки. Следом налила воды. Каждое её движение сопровождал глухой грохот. Она морщилась и вздыхала.

Постепенно иглы расправлялись, становясь похожими на спирали и окрашивая воду в красновато-коричневый. Женщина осторожно помешивала кипяток. Наконец в каждой чашке на поверхности раскрылся гладкий лист.

– Чай готов!

Шум стих, и вскоре из-за стеллажа вынырнул мужчина и, хмурясь, подошёл к комоду. Взял чашку, подул и молча отхлебнул дымящийся напиток. Женщина села на стул и придвинула вторую чашку к себе. Осторожно подула, отстранилась и подняла глаза на Реми. С каждым глотком складка между его бровей становилась всё меньше, а где-то на середине чашки и вовсе исчезла. Женщина выждала ещё немного и заговорила:

– Думаешь, здесь правда остался кто-то настолько талантливый, что мог бы стать новым распорядителем музыки?

Складка снова вернулась на прежнее место. Он с силой подул в чашку и пожал плечами:

– Может, и остался. Твоему брату разве не виднее? – Он поставил чашку и посмотрел цветочнице в глаза. – Кому знать такие вещи о собственных учениках, как не ему?

– Он не очень охотно говорил об этом. Знаешь, мне кажется, его что-то беспокоит…

– Старине Тэури столько лет, что как минимум его должны беспокоить колени. Мои, например, меня уже не радуют. А, может, ещё и кисти, он же всё время играет, – он сделал волну пальцами от одного мизинца до другого, и линии на запястьях затрепетали, как языки пламени. – Ненавижу, когда ты так смотришь.

– Я серьёзно!