Евгения Близкая – Шейх. Оценщица на своих условиях (страница 1)
Ольга Шиллинг, Евгения Близкая
Шейх. Оценщица на своих условиях
Шейх. Оценщица на своих условиях
Ольга Шиллинг
Евгения Близкая
Глава 1
Я пробиралась сквозь разношерстную толпу туристов, привычно уворачиваясь от лоточников, назойливо сующих под нос сверкающие подделки. Воздух Гранд-Базара всегда был густым, тяжелым, пропитанным терпкими запахами жареных каштанов, старой бумажной пыли, кардамона и чужих, давно забытых тайн. Золото, которое облезет через месяц, "древние" монеты, отчеканенные вчера в Гуанчжоу... Этот рынок кормился доверчивостью и глупостью, но для тех, кто умел смотреть, он скрывал настоящие сокровища. И я умела смотреть. Это было моей профессией, моей страстью и моим единственным способом выжить.
Я остановилась в узком, прохладном переулке, куда редко забредали праздные зеваки. Моя рука рефлекторно сжала в кармане куртки плотный конверт с наличными. Точный, до последней лиры просчитанный бюджет на ближайший месяц: оплата маленькой комнаты в хостеле у рынка, еда и небольшая заначка на одну-единственную, но критически важную покупку.
На прилавке старого Османа, среди потемневших от времени медных турок и растрескавшихся фаянсовых блюд, лежал он. Старинный османский серебряный браслет с эмалью. На первый, неискушенный взгляд — просто потемневший кусок металла, грубо покрытый облупившейся краской, грязный и неприглядный. Но я знала, что скрывается под этим слоем вековой пыли. Тяжелая, аутентичная османская работа конца девятнадцатого века. Хозяин лавки, судя по тому, как небрежно он бросил его среди откровенного хлама, принимал его за дешевую безделушку, доставшейся ему от какого-нибудь разорившегося родственника. Моё намерение было предельно ясным и циничным: купить его по бросовой цене, аккуратно отреставрировать бессонными ночами под светом дешевой лампы и продать через знакомого дилера на закрытом аукционе. Это обеспечило бы мне финансовую независимость и спокойствие минимум на полгода.
Я подошла к лотку, растягивая каждый выдох, чтобы голос оставался твердым. Небрежно, словно между делом, кончиками пальцев коснулась холодного серебра браслета. Мое сердце забилось быстрее, отбивая рваный ритм о ребра, но лицо оставалось абсолютно бесстрастной маской профессионального оценщика.
— Сколько за этот кусок старого серебра, Осман-эфенди? — спросила я по-турецки, разглядывая лоток и лениво перебирая какие-то стеклянные бусы рядом.
Старик, до этого момента расслабленно попивавший обжигающий чай из стеклянного армуда, внезапно замер. Его прищур стал острым, как бритва. Взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился на мои руки. Возможно, мои пальцы слишком бережно, слишком трепетно касались металла. Он был старым базарным лисом и читал людей лучше, чем книги. Осман-эфенди медленно, с показным достоинством отставил стаканчик на блюдце и тяжело откинулся на спинку плетеного стула, скрестив руки на животе.
— Для тебя, девочка, тысяча лир, — его голос звучал вкрадчиво, тягуче и невероятно нагло.
Я замерла, чувствуя, как холодная волна пробегает по позвоночнику. Он завысил цену. Запросил втрое больше той максимальной суммы, которую я могла себе позволить, и впятеро больше той цены, которую Осман обычно просил за подобные грязные "медяшки". Он заметил мой горящий взгляд, ту крошечную искру желания, выдавшую меня. Он понял, что я на крючке, что эта вещь мне действительно нужна. И теперь он наслаждался властью надо мной.
Мой план купить вещь по дешевке с треском рухнул. На тысяче лир конверт опустел бы. Придется показывать повреждения браслета, играть в эту грязную базарную игру, унижаясь и торгуясь за каждую копейку.
— Тысяча? — я криво, с легким презрением усмехнулась, брезгливо отбрасывая браслет обратно на запыленный бархат прилавка. — Осман-эфенди, ты перегрелся на солнце. Посмотри сюда. Здесь расшатан шарнир, деформирован металл. А эмаль... она же осыпается прямо у меня в руках. Это мусор. Красная цена ему — двести лир. И то, только если я найду полного идиота, которому нравится носить на себе чужую ржавчину.
Я методично, холодным тоном перечисляла "дефекты", указывая на шарнир и сколы эмали. Я пыталась сбить цену непробиваемыми фактами, пыталась вернуть себе контроль над ситуацией. Но продавец лишь мерзко, с хрипотцой усмехнулся, обнажив желтые от табака зубы.
— Не нравится — уходи, женщина, — процедил он сквозь зубы, теряя остатки восточной вежливости. — Это старинная вещь. Я знаю ей цену. Завтра придет богатый американец и купит её за две.
Мои аргументы разбивались о его тупую, непробиваемую уверенность. Он с довольным видом потянулся к своему чаю. Я до боли сжала кулаки в карманах куртки. Уйти означало потерять невероятную находку, упустить шанс на независимость. Заплатить тысячу — означало остаться без крыши над головой. Я судорожно соображала, открывая рот, чтобы продолжить торг, чтобы бросить ему в лицо еще один аргумент.
Но в этот момент воздух в тесном переулке внезапно изменился. Он стал плотным, ледяным, словно перед грозой.
Рядом со мной, почти бесшумно, соткавшись из базарных теней, возникла высокая мужская фигура. На нем был безупречно скроенный темный костюм, ткань которого стоила больше, чем вся лавка Османа вместе с самим Османом. От него исходила подавляющая, тяжелая аура абсолютной власти и богатства, которая заставляла людей инстинктивно отступать на шаг. Властный незнакомец.
Он смотрел поверх моей головы, будто я была частью прилавка. Его темные, непроницаемые, как обсидиан, глаза скользнули по захламленному лотку Османа. Он просто достал из внутреннего кармана пиджака толстую, перетянутую резинкой пачку стодолларовых купюр и небрежно, с ледяным равнодушием бросил её на прилавок.
Осман поперхнулся воздухом. Его глаза полезли на лоб, жадные пальцы затряслись, потянувшись к деньгам. Незнакомец сделал едва уловимый жест рукой. И тут же двое крепких, широкоплечих парней в таких же темных костюмах, возникших словно из-под земли, шагнули вперед и начали молча, методично сгребать весь лоток в черные бархатные мешки. Медные турки, бусы, тарелки... Включая мой браслет.
Меня словно ударило током. Моя цель, моя спасительная находка, мой гарант независимости только что исчезли в руках этого высокомерного ублюдка! Человека, который скупал мир оптом! Я смотрела на черный мешок в руке охранника: там лежали мои полгода без долгов.
Возбуждение от торга мгновенно сменилось обжигающей, слепящей яростью. — Эй! — мой голос хлестнул по переулку звонко и резко, заставив случайных прохожих обернуться. Я шагнула вперед, решительно перегораживая незнакомцу путь к выходу из переулка. — Я первая торговалась за эту вещь!
Мужчина замер. Медленно, пугающе медленно он повернул голову в мою сторону. На меня опустился его взгляд. Тяжелый, ледяной, пронизывающий насквозь. Он смотрел на меня с такой холодной властностью, что Осман за моей спиной поспешно опустил глаза. Я одна стояла поперек дороги.
Его люди замерли рядом с мешками. Впервые с его появления ход сделки задавала я. Воздух между нами заискрил от внезапного, высокого напряжения. Мой инстинкт самосохранения вопил сиреной, требуя опустить глаза, извиниться и исчезнуть, раствориться в толпе. Но я вскинула подбородок, выдерживая этот уничтожающий взгляд. Я не отступлю.
Незнакомец сделал плавный, почти кошачий шаг вперед. Он вторгся в мою личную зону, нарушив все допустимые границы. Он оказался так близко, что я уловила запах его парфюма — терпкий аромат дорогого табака, холодного сандала и чего-то неуловимо горького, мужского. Моё дыхание сбилось, пульс подскочил до опасной отметки.
Он протянул руку, глядя прямо на меня, и охранник мгновенно, с почтительной поспешностью вложил ему в ладонь тот самый османский браслет. Мужчина посмотрел на старинный потемневший металл, перевел взгляд на мои упрямо сжатые губы, а затем снова заглянул мне в глаза. В его темном взгляде мелькнула едва заметная, обжигающая искра.
Властно, перехватив мое запястье, он притянул мою руку к себе. Он отодвинул край рукава. Его пальцы, длинные и сильные, обожгли мое открытое запястье. Я дернулась от неожиданности, от вспыхнувшего возмущения, но его хватка была железной, непреодолимой. Он большим пальцем защелкнул тяжелый серебряный браслет прямо поверх моего пульса. Холодный металл коснулся разгоряченной кожи, контрастируя с жаром его ладони. — Всё, на что упадёт твой взгляд, станет твоим, — произнес он низким, вибрирующим голосом, глядя мне прямо в глаза.
Этот единственный, собственнический жест в мгновение ока перевел наш уличный конфликт из банального торгового спора в нечто совершенно иное, глубоко личное. Серебро сжимало запястье; я чувствовала под ним свой скачущий пульс. На мне теперь было украшение, выбранное им.
— Что вы себе позволяете?! — яростно прошипела я, чувствуя, как щеки заливает румянец гнева. Я начала лихорадочно дергать неподатливый замок дрожащими пальцами, пытаясь расстегнуть эту подачку. Я резко развернулась на каблуках, намереваясь сорвать браслет, швырнуть его ему в лицо и уйти с гордо поднятой головой, оставив за собой последнее слово.
Но путь назад был отрезан. Мгновенно и абсолютно бесшумно. Двое плечистых людей в темных костюмах выросли передо мной, как монолитные бетонные стены. Они вежливо, но с пугающей, непреклонной жесткостью положили свои тяжелые руки мне на плечи, разворачивая и направляя меня вглубь базарного лабиринта.